7 May 2009

«Английский пациент». Киносценарий (1996) / The English Patient (part 1)

Журнал "Киносценарии"
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Энтони Мингелла, автор сценария:

Первый раз я прочел "Английского пациента" залпом - в комнатке на углу 77-й стрит и Колумбус-авеню, наутро после завершения целого съемочного лета в расплавленном жарой Нью-Йорке. Когда я закрыл книгу, было уже темно и я долго не мог сообразить, где нахожусь.

Роман Майкла Ондатдже производит обманчивое впечатление - он кажется совершенно кинематографичным. Ярчайшие образы разбросаны по страницам мозаикой несвязного повествования - будто кто-то уже посмотрел картину и торопится записать самое лучшее, чтобы не забыть. Страница еще не закончилась, а читатель уже познакомился с событиями разных лет, произошедшими в Каире, или в Тоскане, или на западе Англии, в изложении разных людей; его заставили вникать в природу разных ветров, разбираться в сложном, устройстве бомбового взрывателя, в смысл наскальных рисунков. Умудренный сценарист к таким страницам приближается с предельной осторожностью. Дурак летит к ним сломя голову. На следующее же утро я позвонил в Беркли Солу Заенцу - единственному продюсеру, которого считал достаточно безумным, чтобы взяться за проект такого рода, и попросил прочитать роман. Сол сделал на безумии блестящую карьеру, к тому же он один из немногих киношников, любящих читать. Я ни разу не видел его без книги. Сол отзвонил через неделю - он был в восторге от романа. Вдобавок выяснилось, что Майкл в ближайший уикэнд приезжает из Торонто и будет выступать в книжном магазине недалеко от его дома. Я стал внушать Солу, что это знак.

Но, взявшись за работу над сценарием, я вдруг понял, что ровно ничего не знаю о Египте, ни разу в жизни не был в пустыне, не умею пользоваться компасом, не умею читать карту, не помню из школьной истории ни единого урока о второй мировой войне, и позорно мало знаю даже об Италии, откуда приехали мои родители. Я тут же сговорился с друзьями, которые пустили меня пожить в их коттедже в Дарвестоне (Дорсет) и, отправляясь туда, загрузил машину книгами. Когда-то я начинал свою самостоятельную жизнь с науки, и ничто не доставляет мне большего удовольствия, нежели возможность объявить, что чтение - дело серьезное. И вот я зарылся в эксцентричные тома по военной истории, в письма и дневники солдат, воевавших в Северной Африке и южной Италии, в довоенные публикации Королевского Географического Общества. Я выяснил, как была разрушена отцовская деревня около Монте-Кассино, открыл, что наш однофамилец возглавлял партизанское движение в Тоскане, узнал какой кипящий котел представлял собой Каир в тридцатые годы.

Только "Английского пациента" я с собой не взял. Книга настолько заворожила меня, я настолько погрузился в ее богатство, что решил: единственный для меня способ создать сценарий - это идти обратным путем, заново пересказывая сюжет. Из заточения я вышел с первым вариантом сценария - объемом в две сотни страниц (в два раза больше, чем полагается). Даже после того как я сам начерно отредактировал текст, в сценарии - к полному недоумению моих товарищей по работе над проектом - оказался эпизод, требующий изувечить козу, явилась дюжина новых персонажей и сцена с уничтожением глицинии в Дорсете, - сцена, которой предстояло стать самой запоминающейся во всем фильме (в этом я был готов поклясться). Незачем и говорить, что ни одна из этих придумок не пережила первый съемочный день. Затем последовали другие варианты, каждый беспощадно, дотошно, нелицеприятно, педантично и сурово разбирался Майклом и Солом, и наконец стало вырисовываться нечто вроде канвы будущего фильма. Мы встречались в Калифорнии, Торонто, Лондоне и - удачнее всего - в тосканском доме Сола, где, признаюсь, хоть мне и стыдно, важные обсуждения велись в прохладной аквамариновой воде бассейна, над поверхностью которой торчали наши головы. Работа перемежалась бурной игрой в то, что мы называли водным поло, хотя по сути это была просто дозволенная форма ярости, выпускания пара и накопившегося взаимного озлобления, в которой Майкл оказался просто мастером.

Напечатанный текст поразительно отличается оттого, с которым я приступал к съемкам. Материал продолжал развиваться и после съемок - отдельные сцены сокращались или просто выбрасывались, но радикальней всего изменилась структура фильма - с переходами от событий в Египте к событиям в Италии и обратно. Особую роль сыграл в этом Уолтер Мурч, редактор фильма, совместная работа с которым по-настоящему объяснила мне смысл старой истины - сценарий дорабатывается в монтажной.
Я надеюсь, что армия почитателей романа Майкла Ондатдже простит мне грехи допущений и упущений, неправильных суждений и предательств - все они совершались во имя перевода замечательной книги на язык кино. Я твердо решил - и меня даже подталкивали к этому, - что буду выражать собственное отношение к людям и событиям романа. Мне невольно пришлось придать отчетливость тому, что в прозе оставалось упоительно туманным. Оказалось, что сам процесс адаптации требует от меня соединения точек и превращения пуантилистской и абстрактной картины в фигуративную. Возможна была уйма других вариантов; я уверен, что эпизоды, которые я предпочел развернуть, столько же говорят о моих собственных интересах и моем собственном прочтении, сколько о самом романе. Но здесь мне не за что просить прощения.
А поразительная скромность Майкла доказывается тем, что он сыграл заглавную роль в этом процессе, не проявляя ни безразличия, ни презрения. Он продолжает одаривать нас своим остроумием, своими блестящими советами и сейчас, когда работа над фильмом близится к концу, то есть приближается момент, называемый завершением, но на самом деле означающий отказ от дальнейших попыток работы над ним.

Июль 1996 г.

*
Майкл Ондатже, автор романа:

Когда я был маленький, фильмы воспринимались как удивительные новости с другой планеты. Меня приходилось буквально вытаскивать из знаменитого в Коломбо кинотеатра "Ригал" после окончания "Четырех перьев". Став писателем, я продолжаю любить кино именно за то, чем фильм отличается от книги. Фильмы не только пользуются другим материалом, здесь иное время и иной рецепт приготовления блюд, которые предстоит вкушать прилюдно, в обществе восьми сотен других едоков - в отличие от обеда в одиночку. Фильм ближе к искусственному возбуждению футбольного стадиона, а чтение книги - акт медитативный, даже интимный. Садишься читать книгу или писать книгу и первое, что делаешь, - забываешь остальной мир. Ну а фильм имеет дело с множеством поваров, со студией, с рынком. Книга может быть потаенной - как плавание в каноэ, а создание фильма больше похоже на путешествие в Патну "Лорда Джима" - без уверенности, что доберешься до места назначения с тысячью паломников на борту и с морально сомнительной командой. Однако каким-то чудом иной раз случается достичь тихой гавани.

Я все это знал задолго до того, как связался с Солом Заенцом и Энтони Мингеллой, и знал, что мне с ними повезло. Сол лучше всех на свете знал муки и радости превращения романов и пьес в фильмы. Он привел в кино "Гнездо кукушки", "Амадеуса" и "Невыносимую легкость бытия". Что касается Энтони, то он, конечно, замечательный режиссер, но прежде и превыше всего, он писатель. Он, как и Сол, умеет ценить книги. Покидая монтажную, мы часто для декомпрессии забегали в книжный магазин.

И тем не менее, с самого начала никто из нас троих не желал делать картину точным повторением "Английского пациента". Никому не хотелось добиться простого эха. Я понимал, что сюжет романа с его неожиданными поворотами и пируэтами не останется в прежнем виде. Придется менять и форму, и акценты. Однажды Сол подсунул мне рассказ, по которому было сделано "Окно заднего обзора", и я пришел в ужас, увидев, что в тексте вообще не упоминается Грейс Келли. Если бы фильм верно следовал рассказу, он был бы про Джеймса Стюарта и его слугу. Тогда я понял, что Сол таким способом предупреждает меня - до того, как я познакомлюсь с первым вариантом сценария.
Не успели мы приступить к первому обсуждению, как Сол ткнул пальцем в начальный абзац:
- Что это такое?
Где-то в описании, когда пилот выбирается из горящего самолета, затесалось слово "душераздирающий".
- Это значит... - начал Энтони.
- Я сам знаю, что это значит, но если такой текст дать на студию, там его и читать не станут!

"Душераздирающий" - первое из всех слов, которые вычеркивались из разных вариантов сценария на протяжении трех лет. Энтони было куда тяжелее расставаться с тем, что вырезалось позднее, - с эпизодами, которые сверкали и искрились, но мешали драматической лаконичности фильма.
Если написать прекрасную главу, то крайне маловероятно, что ее выкинут из романа ради краткости и ритма. Роман позволяет и руки вытягивать подальше, и дышать поглубже. У Энтони не сохранились замечательные и трогательные сцены с Кипом в Англии. Рассказ о прошлом Кипа отвлек бы внимание зрителей от главной сюжетной линии, а показ Кипа, обезвреживающего бомбу, лишился бы напряженности, поскольку мы отлично знаем, что он не погибнет. В романе возможно соучастие в раздумьях Кипа, одну за другой обезвреживающего бомбы, - но именно эти нюансы немыслимо перенести на экран. На экране Кип и его бомбы должны присутствовать здесь и сейчас, в Италии. Перевод романа на язык кино повлек за собой и другие потери, но всякий раз выбор купюр был оправдан. И фильм только выигрывал.

Для меня глубокие душевные корни Ханы и Караваджо, обучение Кипа в Англии, его реакция на атомную бомбу - навеки останутся на родине, в романе. Теперь у нас две истории: одна раскрывается в интимном ритме и деталях трехсотстраничного романа, другая укладывается в протяженность яркого и тонкого фильма. Каждая обладает собственной органической структурой. Между ними есть совершенно очевидные различия, и акценты расставлены по-разному, но каждая каким-то образом углубляет другую.
И Сол, и Энтони боролись за фильм, в который верили, за актерский состав, которого желали, - боролись, даже рискуя порвать отношения со студией. Они уловили дух романа и постоянно защищали его. Когда в Каире снимался эпизод с такси, кто-то подошел к Энтони со словами:
- Как я рад, что вы сохранили эту сцену из романа!

Ответом ему был испепеляющий взгляд Энтони, ибо никакой сцены с такси в романе никогда и не было.
Такие истории случались часто. И сейчас мне в фильме интересней всего сцены, эмоции, акценты, перенесенные из книги, которые проявляются здесь по-другому. Они придуманы заново, придуманы с совершенно новыми моментами и соответствуют драматической вольтовой дуге, отличной от электрического разряда романа. Если честно - сейчас все территории и карты перепутались и мне не понять, что здесь мое, что Энтони, что Сола или Ралфа Файннса, или Жюльетт Бинош. Получился совместный сюжет, сотворенный многими руками.

Энтони и Сол постоянно находились в центре событий. Начиная с осени 1992 года и по сей день, когда заканчивается работа над фильмом, они буквально тащили проект на себе. Они отдавали проекту все свое время. Я в жизни не работал с людьми, которые бы относились к делу с такой любовью и вниманием. Особенно Энтони - он был просто одержим нашей идеей: снимал в Риме, летал в Лос-Анджелес во время кризиса, переделывал сценарий, сломал себе щиколотку на съемках, но даже на полдня не оторвался от работы - опять переделывал сценарий и работал с актерами, вкладывая в них всю душу.

Нас объединяло нечто особенное, рождавшееся на глазах. В сценарии Энтони вырастали люди, и они говорили так, как я представлял себе их речь. А когда появились актеры, каждый вложил в героя свой индивидуальный смысл и чувства, наделил персонажей взглядами и жестами из собственного опыта.
Будто люди, которых я знал, когда ночами писал книгу, теперь при ярком свете дня заселяют новую страну. И я изумлен не столько тем, как они совершили это магическое путешествие, сколько тем, как легко я их узнаю и снова ими очаровываюсь. Это оказалось для меня самым неожиданным и дорогим подарком.

Торонто, июль 1996 г.

«Английский пациент».
Киносценарий


Пустыня Сахара, конец 1942 года.

Тишина. Пустыня с птичьего полета. Океан барханов на мили вокруг. Заходящее солнце раскрашивает песок в невероятные цвета — от карминного до черного — барханы выглядят прижавшимися друг к другу телами. Над Сахарой летит старенький аэроплан. Его тень проплывает над барханами. Звучит женский голос.
— Серелем, серелем, — рыдает голос в рвущей душу тоске по любимому.
В аэроплане двое, женщина и мужчина. Похоже, что женщина спит. Ее светловолосая голова склонилась к самому борту открытой кабины. Позади сидит пилот в кожаном шлеме и авиационных очках. Он тоже поет, судя по движению губ, но его голос не слышен, не слышен и звук мотора, ничего — только женский тоскующий голос.
Аэроплан, подрагивая, переваливает через высокий бархан. По ту сторону вдруг открывается скопление людей и машин, над военной техникой и баками с горючим натянута камуфляжная сеть. Немецкий офицер наводит бинокль. На самолете английские опознавательные знаки. Зенитка яростно разворачивается в направлении самолета.
Оглушительный грохот. Аэроплан швыряет взрывом, он сильно кренится. Пробит топливный бак. Горючее разбрызгивается по воздуху, воспламеняется, огненный шар скрывает обе фигуры в аэроплане.

В поезде. Италия. 1944. Предутренний час.

Санитарный поезд союзников увозит раненых в Неаполь. Хана, молоденькая медсестра из французской части Канады, пробирается по узкому проходу, останавливается у койки, наклоняется к раненому. Совсем еще мальчик, шрапнельное ранение ног и лица.
Х а н а (шепотом). Ну как ты?
М а л ь ч и к. В порядке.
Х а н а. Нога заживет. Кучу шрапнели вытащили. Я собрала тебе на память.
М а л ь ч и к. Ты такая красивая! Никогда таких не видел.
Х а н а (она каждый день слышит это). Ну, это вряд ли.
М а л ь ч и к. Поцелуй меня.
Х а н а. Не надо. Я лучше тебе чаю принесу.
М а л ь ч и к (наивно). Поцелуй, мне это так нужно!
Х а н а (с нежностью, потому что верит ему). Правда?
Нежно целует его в губы.
М а л ь ч и к. Спасибо.
Закрывает глаза. Хана с улыбкой идет дальше. Вслед несутся заигрывания раненых.
П е р в ы й. Сестричка, не спится мне!
В т о р о й. А меня поцелуешь?
Т р е т и й. До чего ж хорошенькая!
Хана беззлобно отмахивается от них: - Очень смешно. Всем спать!
Она проходит в соседний вагон, в операционную. Только что закончилась операция, и Мэри, другая сестра, убирает окровавленное белье.
М э р и (с гримасой). Не спрашивай.

Пустыня днем.

Пилота нашло бедуинское племя. Обломки самолета еще дымятся. Бедуины бродят среди них, подбирают, что можно унести. На солнце сверкнул серебряный наперсток — и тут же нашел себе хозяина. Бедуин вытащил из-под обломков большой, переплетенный кожей том и понес показывать его соплеменникам, которые столпились вокруг пилота. В книгу заложено множество писем, карточек, рисунков. Они рассыпаются по песку. Пилот сильно обгорел, он едва жив. Один из бедуинов осторожно накладывает на его дочерна сожженное лицо маску, сплетенную из пальмовых листьев.

Пустыня в сумерках. Пилота несут через пустыню. Его лицо скрыто под маской. Он видит мир сквозь щелки в плетении: верблюдов, яростное солнце низко над горизонтом, людей, несущих его.

Полевой госпиталь. 1944.

Это не госпиталь в обычном представлении - просто скопление палаток непосредственно за линией фронта. Все время слышна перестрелка, иногда совсем близко. Идет сорок четвертый год, война в Италии в разгаре.

Сортировочная палатка. Ночь. Хана и ее подружка Йан проходят через палатку, забитую искалеченными телами. Кровь проступает сквозь грязные бинты.

Палатка. Хана сдает кровь. На соседней койке лежит Йан. За занавеской доктор Оливер осматривает только что поступившего раненого, канадца. У канадца тяжелое ранение, разворочен живот, вокруг него суетятся врачи и сестры, подсоединяют трубки, вливают кровь и плазму. Кто-то задел занавеску, сдвинул ее вбок, теперь раненому видны сестры, сдающие кровь. Он при смерти и еле слышно шепчет Оливеру:
- Есть тут кто из Пиктона?
О л и в е р. Из Пиктона? Не знаю.
К а н а д е ц. Хотелось бы перед смертью земляков повидать.
Хане слышны только слова Оливера, но она холодеет при слове "Пиктон", она уже знает, знает, еще ничего не зная, что ее любимый убит.
Х а н а (Оливеру). Зачем ему Пиктон?
О л и в е р. Он родом из Пиктона, это на озере Онтарио, верно, солдат?
Канадец кивает.
Й а н (ничего не подозревая). Слушай, а твой парень не оттуда? Он вроде из тех краев, нет?
Х а н а (Оливеру). Спросите, из какой он части?
О л и в е р наклоняется к раненому, потом отвечает Хане: Говорит, Третий канадский стрелковый!
Х а н а. А капитана Мак-Гэнна он знает?
Раненый слышит вопрос и шепчет Оливеру: - Этот схватил. Вчера. В клочья разнесло.
Звуки разрывов совсем близко.
Х а н а. Что он говорит?
О л и в е р (не в силах смотреть на нее). Не знает он капитана.
Разрыв рядом с палаткой. Гаснет свет. Еще один разрыв. Все на полу, стараются напялить каски. Хана на полу, кровь продолжает вытекать из артерии. На голове у нее каска. Оливер шлепается рядом в грязь.
Х а н а. Его больше нет, нет, нет!
О л и в е р. Брось, он... да нет же!
Х а н а. Боже, Боже мой!
Рвутся снаряды с немыслимым грохотом, заглушая ее горе, каждый взрыв на миг освещает палатку.

Оазис ночью.

Позвякивающие стеклянные звуки. Крохотные колокольчики. Стеклянная музыка. В темноте проплывает голова араба, чуть подсвеченная отблесками костра. Понемногу делается различимой фигура человека с чем-то вроде коромысла, с которого на веревочках и проволочках разной длины свисают десятки стеклянных пузырьков. Возможно, это ангел...
Он приближается к носилкам, на которых лежит пилот, закутанный в одеяла, все с той же маской на лице. Кочевой целитель останавливается перед обожженным, втыкает глубоко в песок по палке по обе стороны от себя и выскальзывает из-под коромысла, которое остается висеть на подпорках. Он принимается осторожно снимать промасленные покровы с тела обожженного.
Целитель садится на корточки у своего коромысла, перед завесой из пузырьков, почти не глядя выбирает нужные ему, откупоривает, смешивает их содержимое. Он негромко напевает, пузырьки позвякивают под ветерком, он бережно наносит на спаленную кожу черно-зеленую пасту.

Морской берег. Италия. 1944 год.

По пляжу прогуливаются раненые в сопровождении сестер. Под госпиталь приспособлены пляжные кабинки, перед которыми так и остались стоять легкие металлические столики и зонты с надписью: "Кампари". За столиками сидят перевязанные, умирающие, коматозные, кто тупо смотрит в море, кто переговаривается с соседом. Английский офицер делает заметки. Сейчас он разговаривает с пациентом, в котором мы узнаем обгоревшего пилота.
О ф и ц е р. Имя? Воинское звание? Серийный номер?
П а ц и е н т. Нет, не вспомню. Извините. Я, наверное, был летчиком. Меня подобрали около обломков самолета еще в начале войны.
Хана подходит к кабинке пациента. Его уложили так, чтобы он мог видеть море, но сейчас офицер загораживает ему вид. Хана несет одеяло и табличку для кровати пациента и, пока его расспрашивают, занимается своими делами.
О ф и ц е р. А место рождения помните?
П а ц и е н т. Это допрос? В таком случае вам полагается расставлять мне ловушки. Например, заставить говорить на немецком, который я, кстати, знаю.
О ф и ц е р. Откуда вы знаете немецкий? Вы немец?
П а ц и е н т. Нет.
О ф и ц е р. Как вы можете утверждать, что вы не немец, если вы ничего не помните?
П а ц и е н т. Можно глоток воды?
Хана наливает воду и подает ему стакан. Он только теперь отдает себе отчет в ее присутствии.
П а ц и е н т. Спасибо. (Отпивает из стакана.) Я очень многое помню. Помню сад, спускающийся к самому морю, а оттуда уже нет ничего до самой Франции.
О ф и ц е р. Это ваш сад был?
П а ц и е н т. Или жены.
О ф и ц е р. Значит, вы были женаты?
П а ц и е н т. По-моему, да. Хотя многие немцы тоже бывают женаты. Видите ли (отмеряет крохотное расстояние двумя пальцами), это все, что осталось от моих легких... прочие органы тела постепенно выходят из игры. Так какая вам разница, кто я? Хоть сам Тутанхамон! Я просто поджаренный тост, друг мой, меня можно намазать маслом, а сверху еще и яичко положить.

Горная дорога в Италии.

Колонна в двадцать грузовиков - машины Красного Креста и машины обслуживания - змеей ползет по ухабистой горной дороге. Исход войны в Италии в целом предрешен, союзники продвигаются в глубь страны, за ними тянутся санитарные колонны и обозы.
Вперед вырывается джип, поравнявшись с машиной Красного Креста, где находятся Хана и английский пациент, водитель сигналит. Хана выглядывает и видит свою подружку Йан. На переднем сиденье двое молодых солдат - один за рулем, второй ухмыляется рядом, сзади - Йан.
Йан возбужденно кричит: - Хана, Хана, говорят в следующей деревне продают кружева! Ребята везут меня туда! Слушай, у тебя денег случайно не найдется? На всякий случай - а вдруг там шелковые есть!
Х а н а. Нет!
Й а н. Ну я же знаю, что есть! Прошу тебя, пожалуйста! (Солдатам.) Даст она деньги, она меня любит!
Хана ныряет под брезент и появляется с долларами, зажатыми в руке. Две руки - ее и Йан - стараются соединиться в воздухе, машины катят рядом. Девушки смеются над собой, золотой браслет на руке Йан взблескивает на солнце.
Й а н (ухватив деньги). Я тебя обожаю!
Джип набирает скорость. Хана со вздохом оборачивается к пациенту. Неожиданно раздается взрыв - джип наехал на мину. Машина взлетает в воздух. Колонна тормозит, из передних машин выпрыгивают солдаты, бегут назад к раненым, вытаскивают их на землю. Хана несется в противоположном направлении, туда, где произошел взрыв, где лежит изуродованное тело Йан, но ее перехватывает Оливер.

...Сумятица еще продолжается, но впереди на дороге появляются и сразу принимаются за работу двое саперов из взвода разминирования. Один из них - сикх, на голове у него тюрбан.

Кип, лейтенант-сикх, и его сержант Харди в наушниках и с детекторами металла, по виду напоминающими блюдца, проверяют дорогу перед замершей колонной. Кип, очень молодой стройный индиец, целиком поглощен работой. Они с сержантом дюйм за дюймом медленно проходят усыпанную обломками дорогу. Вдруг Кип застывает на месте - обнаружил металл. Осторожно отчищает штыком залепленную грязью поверхность. Что-то блеснуло. Неожиданно в поле его зрения попадает пара ног - это Хана, которая проносится мимо, ни на что не обращая внимания. Ситуация до такой степени сюрреалистична, что в первое мгновение ни один из саперов не понимает, что происходит, потом Кип орет: - Эй! Эй! Стой! Эй!
К нему присоединяется и Харди. Хана оглядывается.
Х а р д и. Стоять, не двигаться! Ни малейшего движения!
Хана останавливается. Харди осторожно, ступая по ее следам, продвигается к ней.
Х а р д и (приближаясь). Хорошо, вот умница, ты только стой спокойненько, пока не подойду, и все будет в порядке...
Подойдя к Хане, хватает ее. Больше всего ему хотелось бы дать ей в рожу.
Х а р д и. Ты что же это делаешь, ты какого же черта полезла сюда?
Вместо ответа она пристально смотрит на землю. В нескольких футах от нее в грязи валяется золотой браслетик Йан. Харди наклоняется, подбирает исковерканный браслет, сует его Хане.

Деревня. Сумерки. Колонна ползет через разрушенную деревню, минуя сувениры войны: опрокинутую машину, которую дети приспособили для игр, понурых беженцев, бредущих по обочине дороги.

Санитарная машина. Хана в отупении смотрит на деревню из машины. Рядом с ней в такт движению покачивается английский пациент. Она протягивает руку и придерживает его. По лицу Ханы текут слезы.

Колонна останавливается в низине на привал. Цепочка машин рисуется силуэтом на фоне вечереющего неба. Хана помогает поставить носилки английского пациента на землю. Наклоняется над ним. Достает из сумки все, что нужно для укола морфина. Мэри нежно касается ее руки - она понимает, что значит для Ханы гибель Йан.
М э р и. Ты в порядке? О Господи, Хана, вы же просто были неразлучны!
Х а н а (с раздражением). Таскаем, таскаем его, то в машину, то из машины! Чего ради? Он умирает. Так какой смысл?
М э р и (потрясенная). Ты его оставить хочешь? Мы не можем, мы никак не можем бросить его!
Хана пристроилась рядом с носилками пациента. Кутается, готовясь к ночи. На вершине холма она видит очертания небольшого монастыря, залитого лунным светом. Лицо у Ханы застывшее - не лицо, а маска.
Х а н а. Я несу беду всякому, кто меня полюбит, кто хоть приблизится ко мне или, может, это на мне проклятие? Я ли проклята или другим несу проклятие?
Пациент сплетает ее пальцы со своими, обугленными.

Монастырь. Хана исследует монастырь Св. Анны, проходит запущенными садами, пробирается за пруд. Какое укрытие от мира!
Заглядывает в монастырскую библиотеку. Одна стена разрушена снарядом - в ней зияет огромная дыра. В пролом вторгается сад, и по книжным полкам начинает завиваться плющ. Пол завален разбухшими книгами, в углу косо приткнулось пианино. Хана нажимает на клавиши через грязный брезент, которым оно накрыто. На всем лежит отпечаток недолгого пребывания немцев. За библиотекой - крытая аркада в серебристом освещении. Хана с трудом взбирается по лестнице, в которой выбиты две большие каменные ступени.
Хана минует часовенку с остатками стенной росписи, с алтарем, приспособленным немцами под стол. Обнаруживает в комнате кровать и матрас.

Колонна машин. Заканчивается погрузка. Оливер шагает вдоль колонны. От него не отстает Хана, нагруженная пакетами риса и настойчиво убеждающая доктора: - Я догоню, когда он умрет!
О л и в е р. Я не могу дать разрешения. Здесь небезопасно. Тут везде шатаются немцы, бандиты и черт знает кто еще!
Х а н а. Война же кончилась - вы сами сказали! Значит, никакое это не дезертирство!
О л и в е р. Война кончается, но не кончилась. Нельзя же каждое слово понимать буквально! Хана, это нормально, это шок, мы все в шоке...
Оливер задерживает шаг, пока Хана складывает свои пакеты на груду уже подготовленных припасов, укутывает пациента еще одним одеялом.
Х а н а. Мне нужен морфин. Много. И пистолет.
О л и в е р. Я же себе не прощу, если с тобой что случится.
Хана кивает. Усмехается. Оливер безнадежно пожимает плечами.
Оливер. Мы направляемся в Ливорно. Так его итальянцы зовут. Будем ждать тебя.

Комната пациента. Два солдата помогают Мэри и Хане втащить пациента в помещение, некогда бывшее часовней. Укладывают его на проржавевшую кровать. Хана отпускает солдат: - Спасибо, ребята.
Закрывает за ними дверь и поворачивается к Мэри. Та ошеломленно оглядывает помещение - ободранные фрески, плесень, заброшенность.
Х а н а. Отлично!
Обнимает Мэри.

Комната Ханы в монастыре. Маленькая, совершенно пустая комнатка наверху. Хана стаскивает с себя форму, поглядывая из окна на уходящую колонну. Надевает через голову ситцевое платье и неожиданно становится совсем юной и хрупкой. Через дыру в полу ей видна комната пациента этажом ниже. Хана смотрит на него. Она уже достала ножницы и принялась кромсать себе волосы - она стрижет волосы безо всякой агрессивности, но движения ее рук явно символизируют вступление в новую жизнь.

Монастырская лестница. Утро. Хана подтаскивает охапки книг, забивает ими пролом в лестнице, сооружает нечто вроде ступеней из толстенных томов. Они идеально подходят для этой цели.

Комната пациента. День. Входит Хана.
П а ц и е н т. Что там за грохот? Ты с мышами сражалась или с целой германской армией?
Х а н а. Лестницу чинила. Я нашла здесь библиотеку, и книги как раз подошли.
Хана оправляет постель пациента, взбивает подушки. Пациент трудно дышит.
П а ц и е н т. Может быть, почитаешь мне вслух, пока еще не все книги пустила на хозяйственные надобности?
Х а н а. По-моему, они все на итальянском, но я посмотрю. А как насчет вашей книги?
П а ц и е н т. Геродота? Действительно, можем и его почитать.
Хана берет книгу с алтаря и подносит ее пациенту. Начинает рыться в карманах.
Х а н а. Чуть не забыла, я же сливы нашла. У нас в саду есть сливы. У нас сад есть!
П а ц и е н т. Геродот - отец истории, тебе это известно?
Х а н а. Мне вообще ничего не известно.
П а ц и е н т. Благодарю.
Хана сняла кожицу со сливы и теперь кладет ее пациенту в рот. Он зажмуривается от удовольствия. Сливовый сок течет из уголка рта, и Хана вытирает его.
П а ц и е н т. До чего сливовая слива!

Монастырский сад. Хана моется в желобе, подрагивая от холодной воды.

Комната пациента. Том Геродота. Пациент раскрывает том, скрепленный кожаными застежками. Обгорелые страницы перемежаются исписанными листками, фотографиями, набросанными от руки картами, зарисовками. Он пытается взять какие-то бумажки непослушными пальцами, рассматривает письмо. Не удержав книгу, со стуком роняет ее на пол, рассыпая вложенное между страницами.

Лагерь экспедиции у подножия Горшечного холма.

Граф Ласло де Алмаши, венгерский исследователь, присел на корточки рядом с очень старым арабом, который чертит на песке подобие карты, что-то объясняя на тайном диалекте. Старик смолкает и поднимает глаза к небу за секунду до того, как мы и Алмаши улавливаем отдаленный звук мотора. Ярко-желтый "стирман" заходит на посадку. Алмаши не смотрит на аэроплан, и араб продолжает пояснения. Аэроплан проносится над скоплением палаток, верблюдов и машин, которые и составляют базовый лагерь международной экспедиции исследователей пустыни, во главе с Алмаши и его коллегой Питером Мэдоксом.

Лагерь. День. Участники экспедиции едут встречать вновь прибывших. Алмаши не выходит из машины, все остальные выскакивают и бегут к самолету, который катит по земле, останавливаясь рядом с их видавшим виды серебристым "мотыльком".
Джеффри и Катарина Клифтон выбираются из кабины. В Катарине сразу узнается женщина, которая находилась в самолете, разбившемся в начале фильма.
Мэдокс знакомит прилетевших с участниками экспедиции — это итальянец Д'Агостиньо, немец Берман и египтянин Фуад. Обмен рукопожатиями и приветствиями.

День близится к закату. Вся экспедиция собралась в тени палаток. Джефф Клифтон с лихостью откупоривает бутылку шампанского. Алмаши присоединяется к компании. Мэдокс делает жест в сторону клифтоновского аэроплана.
К л и ф т о н. За Международный песчаный клуб!
М э д о к с. Классный самолет! Ты уже видел?
А л м а ш и. Угу.
К л и ф т о н (сияя улыбкой). Правда, красавец? Свадебный подарок от родителей Катарины. Мы его назвали "Медвежонок Руперт". Рад познакомиться. Джеффри Клифтон.
М э д о к с (о своем самолете). Теперь наша старенькая пташка может, наконец, отправляться на покой.
Алмаши улыбается и переходит к другой группе.
Д ' А г о с т и н ь о. Миссис Клифтон — граф Алмаши.
К а т а р и н а (улыбаясь протягивает руку). Здравствуйте. Джеффри дал мне вашу монографию, когда я читала материалы о пустыне. Очень серьезная книга.
А л м а ш и (чопорно). Весьма признателен.
К а т а р и н а. Я просто мечтала познакомиться с человеком, который способен написать такую большую работу с таким малым числом прилагательных.
А л м а ш и. Предмет остается собой, независимо от того, какое слово вы ставите перед ним. Большая машина, маленькая машина, машина с шофером — все равно это машина.
К л и ф т о н (присоединяясь к группе и к беседе). Сломанная машина?
А л м а ш и. Все равно машина.
К л и ф т о н (разливая шампанское). Хоть толку от нее немного.
К а т а р и н а. А любовь? Романтическая любовь, платоническая любовь, любовь к родителям — это ведь, бесспорно, вещи разные?
К л и ф т о н (обнимая Катарину). Больше всего мне нравится любовь к собственной жене. Неумеренная любовь к жене.
А л м а ш и (с натянутой улыбкой). Ваша взяла.

Лагерь. Утро.
Алмаши и Мэдокс шагают к своему старому "мотыльку". Вертят самолетик, как игрушку, разворачивая его в правильном для взлета направлении. Алмаши все время ворчит, Мэдокс по большей части молчит, погруженный в собственные мысли, — похоже, это привычное для обоих распределение ролей.
А л м а ш и. Туристы они.
М э д о к с. Ерунда. Они привезли самые лестные рекомендации от Королевского географического общества. Она очаровательна и очень начитанна, а он отличный пилот.
А л м а ш и. Зачем нам еще один пилот?
М э д о к с. Он может провести аэрофотосъемку всего района.
А л м а ш и. С воздуха местность не исследуют, Мэдокс. Все было бы очень просто, будь это возможно. (Он выравнивает пропеллер.) Контакт.
Мэдокс опускает очки на глаза и включает мотор: - Есть контакт.
Алмаши крутанул пропеллер, и машина ожила.

Плато Гильф Кебир. Оба самолета облетают район Гильф Кебир. Поравнявшись с самолетом Мэдокса, Джеффри покачивает крыльями. Мэдокс ответно машет рукой. Летят над заметной грядой гранитных скал, над холмами, похожими на кратеры. Разрушенные башни Гильф Ке-бира. Алмаши неотрывно смотрит на них. Повернувшись к Мэдоксу, указывает вниз— надо бы спуститься и осмотреть получше.
Мэдокс кивает, снижает высоту, самолетик влетает в устье одного из гигантских кратеров. Самолет Клифтона следует за ними, они летят вдоль черных гранитных круч, поросших нечастым кустарником.
Алмаши жестами показывает Клифтону - надо сфотографировать массив. Тот выставляет большой палец, достает фотоаппарат и начинает съемку.

Комната пациента. Утро.

Хана перестилает постель пациента. Свет льется в распахнутое окно. Она поднимает голову, смотрит на зеленые холмы вокруг монастыря, на деревеньку вдалеке.
Х а н а. Попробую передвинуть кровать. Хочу, чтоб вы видели окрестности. Так красиво, такой вид из монастыря.
П а ц и е н т. Мне и так видно.
Х а н а (наклоняясь, чтобы быть на его уровне). Что вам видно? Ничего вы не видите!
П а ц и е н т. Я не про окно. Мне все равно от света больно. Нет, мне отсюда пустыня видна. До войны. Карты снимаем.
Х а н а. Я вас поверну.
П а ц и е н т. Что у меня, песок в глазах? Ты песок вычищаешь у меня из ушей?
Х а н а. Какой песок - это морфин действует.
П а ц и е н т. Жену вижу в этом пейзаже.
Х а н а. Удалось что-то вспомнить?
П а ц и е н т. Дала бы мне сигарету.
Х а н а. Да вы с ума сошли!
П а ц и е н т. Почему ты так стараешься сохранить мне жизнь?
Х а н а. Потому что я медсестра.

Монастырская аркада. Ночь. Хана вступает в полосу лунного света. Она царапает по каменному полу. Платье подоткнуто выше колен. Подбрасывает что-то в воздух, оно падает со стуком. И вдруг она взлетает - прыжок, проскок, еще проскок. Допрыгав до конца, поворачивается, подбирает камушек и скачет обратно - играет в классики вслепую.

Комната пациента. Ночь. Пациент вслушивается в неровный ритм прыжков Ханы. Он возвращает его в пустыню, превращается в звуки бедуинских барабанов в ночи, вскоре после приезда Клифтонов.

Лагерь. Ночь.

Горит костер. Ужин съеден, шампанское допито. Идет игра в "бутылку" — ее раскручивают на песке, и тот, на кого укажет горлышко, должен выступать. Клифтон поет собственный вариант "Нет у нас бананов", от него требуют перевода на несколько языков, после чего все подхватывают припев. Д'Агостиньо предлагает вниманию собравшихся арию из Пуччини, Фуад исполняет танец под аккомпанемент ритмических хлопков стоящих поодаль бедуинов.

Комната пациента. Ночь.

Хана читает из Геродота. Он слушает прикрыв глаза, он все еще в пустыне.
Х а н а. "...царь твердил, что отыщет способ доказать ему превыше всех сомнений, что жена его прекраснейшая из женщин. "Тебя я поставлю в нашем спальном покое за закрывающейся дверью, - говорит Кандавел... (Поправляется.) сказал Кандавл..."
Хане не дается имя царя. Пациент подсказывает: - Кандавл.
Х а н а. Кандавл.

Лагерь у подножия Горшечного холма.

Пришла очередь Катарины, которая рассказала эту историю из Геродота. Пациент вспоминает ее.
К а т а р и н а. Кандавл говорит Гигесу, что царица еженощно повторяет один и тот же ритуал. "Она одну за другой снимает с себя одежды и кладет их на кресло у двери в наш покой..."
Х а н а (продолжая чтение). "...и откуда ты стоишь, сможешь спокойно ею любоваться..."

К а т а р и н а (продолжая рассказ) ...И в тот вечер все происходит именно так, как говорит царь. Она идет к креслу и одну за другой снимает с себя одежды, пока не предстает обнаженной перед глазами Гигеса, и поистине она прекрасней всего, что рисовало ему воображение. Но неожиданно царица поднимает глаза и видит Гигеса, где прячется он в тени, и, хоть ничего она не говорит, дрожь пробегает по ее телу. Но лишь только наступил день, она велела послать за Гигесом, а когда тот явился, потребовала, чтобы он все рассказал ей. Выслушав его рассказ, сказала она вот что...
К л и ф т о н (дурашливо). Отсечь ему голову!
К а т а р и н а. "Гигес, перед тобой теперь два пути: или ты убьешь Кандавла и, взяв меня в жены, станешь царем лидийцев, или сейчас же умрешь для того, чтобы ты, как верный друг Кандавла, и в другое время не увидел, что тебе не подобает".
Клифтон изображает негодование на лице. Катарина вдруг теряет интерес к рассказу — она почувствовала на себе взгляд Алмаши.
К а т а р и н а. Ну вот, Гигес убивает царя, женится на царице и двадцать восемь лет правит Лидией.
После неловкой паузы она спрашивает:— Так что, теперь мне крутить бутылку?
Общий смех. Мэдокс улыбается Клифтону: — Пусть это будет вам уроком, Джеффри!

Комната пациента.

Хана отрывает взгляд от книги и видит, что пациент закрыл глаза. Осторожно касается его лица и шепчет: — Вы спите?
П а ц и е н т (он не спал). Да. Нет. Я просто задумался.
Хана закрывает книгу, целует его на ночь и задувает лампу.

Монастырский сад.

Хана разбила грядку в саду и теперь идет посмотреть на нее. На грядке пируют вороны. Хана яростно разгоняет ворон, кричит на них. Она в бешенстве - непокорная природа вторгается в ее тихую пристань!

Монастырское кладбище.
Хана выходит с кладбища, волоча за собой металлическое распятие. Оно больше ее самой, но она упрямо тащит его к саду. За ней наблюдает человек, подъехавший на велосипеде. Это седоватый привлекательный мужчина лет пятидесяти, похожий на итальянца. На руках - грубые нитяные перчатки без пальцев. Караваджо выжидает момент, чтобы обратить на себя внимание девушки. Он выпускает руль, и велосипед с лязгом падает на землю.
К а р а в а д ж о (весело). Бон джорно!
Хана испуганно оглядывается, подозрительно всматривается.
К а р а в а д ж о. Хана?
Х а н а. Что вам надо?
К а р а в а д ж о. Я видел Мэри, твою подругу, она попросила меня заехать и посмотреть, все ли в порядке. А с тобой мы вроде соседи - я в Монреале жил в двух кварталах от вас. В Кэботе я жил, на север от Лорье. Бонжур.
Х а н а (ничего не понимая). Бонжур.
Караваджо приближается к ней, протягивая яйцо, которое достал из кармана. Он улыбается, Хана тоже отвечает улыбкой.
К а р а в а д ж о. Хотел бы похвастаться, что сам добыл яичко, но по правде его прислала Мэри. Я Дэвид Караваджо, но Дэвидом меня никто не зовет. Караваджо - это до того нелепо, что всякому охота поразвлечься!
Болтая, он пытается показать фокус - достать второе яйцо из уха Ханы, но неудачно - яйцо падает на землю. Он чертыхается, опускается на колени, чтобы собрать с земли разбитое яйцо. С руками у него, похоже, неладно, он гримасничает, приговаривая: - Руки у меня дурацкие!

Монастырская кухня.
Хана вылила яйца в миску и старается взбить их ножом, вылавливая попутно кусочки скорлупы. Караваджо наблюдает, исподтишка осматривает кухню и убеждается, что с едой тут плоховато. Стол явно используется не столько для стряпни, сколько для шитья: он завален алтарными покровами, из которых должны получиться занавески. На столе поднос, на подносе - две ампулы морфина. Улучив секунду, когда Хана отвернулась к плите, Караваджо накрывает их руками в митенках, еще секунда - и ампулы уже у него в кармане.
К а р а в а д ж о. Яички свежие. Не помню, когда я в последний раз пробовал яичко... вы обратили внимание, здесь же есть куры. В Африке всегда были куры, но не было яиц. Кто их разлучил там?
Х а н а (заинтересованно). А вы были в Африке?
К а р а в а д ж о. Был.
Х а н а. Мой пациент тоже.
К а р а в а д ж о. Послушайте, а что если я немного поживу с вами? У меня тут работа - я говорю по-итальянски. Надо разоружить здешних партизан, то есть я хочу сказать, мы раскрываем им объятья и смотрим, не мешает ли им оружие - в смысле обниматься с нами. Поскольку до войны я был вором, то в армии рассудили, что я как раз подхожу для этой работенки.
Х а н а. Так вы и стрелять из пистолета умеете?
К а р а в а д ж о (показывая руки). Нет.
Х а н а. У вас с ними проблемы?
К а р а в а д ж о. Нет.
Х а н а. Надо будет посмотреть, что с руками, пока вы здесь.
К а р а в а д ж о. Здесь полно места, так что никто никому не помешает. Я буду спать в конюшне. Мне все равно, где спать. Я все равно не сплю.
Х а н а. Не знаю, что там Мэри наговорила вам про меня, но я не нуждаюсь в компании и в присмотре тоже не нуждаюсь.

Комната пациента. Хана входит с подносом. На подносе тарелка с омлетом.
Х а н а. Там внизу один человек. Это он принес яйца. Наверное, он немного поживет с нами.
П а ц и е н т. Чего ради? Он что, яйца кладет?
Х а н а. Он канадец.
П а ц и е н т (язвительно). Отчего это людей всегда так радует встреча с земляками? Вот мне интересно - а в Монреале ты тоже приглашала пожить в доме всякого, кто встречался тебе на улице?
Х а н а. Он вам не помешает.
П а ц и е н т. Мне? Не сможет. Я и так помешанный.
Хана нарезает омлет на мелкие кусочки.
Х а н а. Идет война, и теперь важно, кто откуда родом.
П а ц и е н т. Это почему же? Мне ненавистна сама мысль об этом.

Монастырская лестница. Караваджо слушает, притаившись в тени под лестницей.

Комната пациента. Хана уже сменила ему простыни и теперь стоит на стремянке, прилаживая вокруг кровати самодельные занавески. Раздается осторожный стук в дверь. Входит Караваджо.
К а р а в а д ж о. Помочь?
Х а н а. Уже все готово!
П а ц и е н т. Так это вы и есть наш канадский карманник?
К а р а в а д ж о. Думаю, вор будет точнее.
П а ц и е н т. Мне сказали, что вы бывали в Африке. Где именно?
К а р а в а д ж о. О, я ее всю объездил.
П а ц и е н т. Всю? Я пытался освоить весьма скромную ее часть, но и в этом не преуспел. (Хане, которая идет к двери.) Ты покидаешь нас?
Х а н а. Да.
П а ц и е н т. Нам предоставляется возможность обменяться впечатлениями о наших боевых ранениях.
Х а н а. Ну тогда уж я точно уйду.
Она выходит. Мужчины смотрят ей вслед.
К а р а в а д ж о. И у нее есть боевые ранения?

Комната Ханы в монастыре. Хана поднимается к себе и обнаруживает, что через дыру в полу ей слышно каждое слово, которое произносится внизу. Она срывает со своей кровати занавеску, заменявшую ей простыню.
П а ц и е н т. Ей кажется, что умирают все, кого она любит.
К а р а в а д ж о. Собираетесь стать исключением?
П а ц и е н т. Я? Не за ту ниточку тянете, старина. (Пауза.) Караваджо, а Хана полагает, что вы придумали свое имя.
К а р а в а д ж о. А вы свое забыли.
П а ц и е н т. Я ей ответил, что никто не станет выдумывать себе такое нелепое имя.
К а р а в а д ж о. Я отвечу, что человек может все забыть, но только не свое имя. Имя граф Алмаши вам что-нибудь говорит? Или имя Катарина Клифтон?

Каирский базар.

Это уличный базарчик, на который не заходят иностранцы. Сейчас здесь толчея, шум и гам — базарный день в разгаре. Из толпы женщин и маленьких побирушек появляется Катарина. Она тащит только что купленный коврик весьма экзотического вида. Перед ней как из-под земли вырастает Алмаши. Он кивает на коврик: — Сколько дали?
К а т а р и н а (обрадованно). Здравствуйте!
А л м а ш и. На этом базаре не привыкли видеть иностранок. Сколько вы заплатили?
К а т а р и н а. Фунтов что-то семь или восемь.
А л м а ш и. В какой лавке?
К а т а р и н а. А в чем дело?
А л м а ш и. В том, что вас надули, но не волнуйтесь, сейчас мы отнесем ковер обратно.
К а т а р и н а (закипая). Я не собираюсь его возвращать.
А л м а ш и. Он не стоит восьми фунтов, миссис Клифтон.
К а т а р и н а. А для меня стоит!
А л м а ш и. Вы с лавочником торговались?
К а т а р и н а. Я не люблю торговаться.
А л м а ш и. А их это раздражает.
К а т а р и н а. Я вам не верю. Мне кажется, что это я вас чем-то раздражаю.
А л м а ш и (о ковре). Я был бы рад помочь вам приобрести этот ковер за нормальную цену. Прошу извинить меня, если я был резок. Я несколько отвык от светского общения. (Чопорно.) Как вы находите Каир? Вы уже осмотрели пирамиды?
К а т а р и н а. Простите.
А л м а ш и. А сфинкса?
Он стоит неподвижно, пока Катарина, кипя негодованием, проталкивается сквозь толпу.

Каир, отель "Шепардз". Вечер. Лонг-бар. Члены экспедиции пьют за столиком. Нельзя сказать, что они на отдыхе, поскольку Алмаши и Мэдокс, как обычно, спорят, склонившись над картой.
М э д о к с. Машиной? Немыслимо. Если мы попытаемся проехать на машине севернее Куфры, мы кости свои оставим в пустыне.
А л м а ш и. Не согласен.
М э д о к с. Вы же венгр, поэтому вы никогда ни с чем не согласны.
Входит Джеффри Клифтон.
К л и ф т о н. Добрый вечер, джентльмены!
Он усаживается за столик, Мэдокс подзывает официанта.
Д' А г о с т и н ь о. Как ваша очаровательная жена?
К л и ф т о н. Замечательно. Она без ума от гостиничного водоснабжения. Если она не в бассейне — она у меня истинная рыба, способна плавать часами, — значит в ванной. Правда, в данный момент она находится здесь — за дверями. (Отвечая на недоуменные взгляды.) Лонг-бар — заведение исключительно для мужчин.

Терраса отеля. Сконфуженные члены экспедиции спешат из бара на террасу. Катарина читает за столиком, она выглядит чрезвычайно элегантной в изысканном вечернем туалете. В зале танцы, пары проходят с террасы в зал танцевать, возвращаются к своим столикам. Мэдокс бросается к Катарине, которая умудряется одарить ослепительной улыбкой всех, исключая Алмаши.
М э д о к с. Вы должны извинить нас, миссис Клифтон, мы не привыкли к женскому обществу!
К а т а р и н а. Что вы, что вы! Я с удовольствием читаю эту книгу.
К л и ф т о н. Экспедиция в трауре, дорогая.
М э д о к с. Боюсь, нам не удается собрать средства на продолжение работы.
К а т а р и н а. Что ж вы будете делать?
М э д о к с. Нам придется сократить планы или вообще отложить работу на год. Напомним семьям о своем существовании.
К л и ф т о н (с изумлением). Боже мой, Мэдокс, вы женаты?
М э д о к с. И даже весьма. Мы здесь все семейные люди, кроме нашего друга (кивает в сторону Алмаши).
Клифтон явно испытывает облегчение: — До чего же я рад, а ты, дорогая? Я думал, только мы женаты, и неловко чувствовал себя из-за этого! Предлагаю тост — за отсутствующих жен!
Д' А г о с т и н ь о (Катарине). И за присутствующих!
К а т а р и н а (Алмаши). И за будущих!

Отель "Шепардз". Ночь. Заканчивается танец. Алмаши перехватывает Катарину у Д'Агостиньо и ведет ее в зал. Остальные остаются на террасе, увлеченные разговором.
К а т а р и н а (танцуя). Зачем вы следили за мной вчера?
А л м а ш и. Что? Простите?
К а т а р и н а. Вы шли за мной от базара до самой гостиницы.
А л м а ш и. Беспокоился за вас. Европейская женщина, одна, в этой части Каира... Я счел это своей обязанностью.
К а т а р и н а. Сочли обязанностью?
А л м а ш и. Вы супруга члена нашей группы.
К а т а р и н а. Зачем же было красться? Вы могли меня проводить, но в выслеживании есть что-то хищное, разве нет?
Алмаши, не отвечая, стискивает ее в объятиях. Теперь они танцуют яростно, не замечая ничего вокруг.

Комната пациента. Ночь.

Хана заснула на кровати, почти навалясь на пациента. Он дотрагивается до нее и говорит, будто обжигаясь каждым словом: - Извини, ты не подвинешься?
Хана вскакивает сама не своя от неловкости.
Х а н а. Боже мой, извините меня. Какой ужас! Я заснула и даже видела сон!
П а ц и е н т. Просто когда ты шевелишься...
Х а н а. Как глупо!
П а ц и е н т. ...мне больно от тяжести.
Хана еще больше расстраивается от мысли, что причинила ему боль.

Монастырская кухня. Ночь.
Хана подходит к столу с кувшином и тазиком. Она все еще сильно подавлена. Душно. Она сбрасывает платье с плеч и плещется в холодной воде. Хану гнетут воспоминания и мысль о том, что на ней лежит проклятие. Войдя в кухню, Караваджо видит, что Хана плачет, привалившись к столу, так и не застегнув платье. Плечи ее вздрагивают.
Караваджо неуверенно окликает девушку: - Хана... (Трогает ее за плечо.) Хана, что с тобой?
Х а н а (не поднимая головы). Не трогай меня.
Натягивает платье на плечи. Ее лицо покраснело и распухло от слез. Караваджо наполняет стакан водой и отходит к распахнутому окну.
К а р а в а д ж о. Ты влюблена в него, да? В несчастного своего пациента. Ты, может, думаешь, он святой, потому что обожжен? Лично мне так не кажется.
Х а н а. Да не влюблена я в него! Я влюблена в призраков. И он тоже. Он тоже влюблен в призраков.
К а р а в а д ж о (вскидывая руки). А если я тебе скажу, что это он со мной сделал?
Х а н а (уязвленная). Как он мог это сделать? Когда?
К а р а в а д ж о. А я один из его призраков, о чем он даже не подозревает.
Х а н а. Я ничего не понимаю!
К а р а в а д ж о. Спроси у своего святого, кто он такой. Спроси, кого он убил.
Х а н а (в бешенстве). Перестань шастать по дому!
Она яростно захлопывает дверь за собой.
К а р а в а д ж о (вслед ей). Думаю, он ничего не забыл! Ему сильно хочется забыть!

Палатка в лагере подножия Горшечного холма. Ночь.

Члены экспедиции сгрудились вокруг костра. Клифтон поднимает стакан: —За картографию, джентльмены!
В с е (хором). За картографию!
М э д о к с. С особой признательностью Джеффри и Катарине за их героизм! Если бы они не раздобыли нам денег, мы бы ничего не могли сделать!
К л и ф т о н. Значит, за выкручивание рук.
М э д о к с (обращаясь к Алмаши). Катарина уже сказала тебе? Джеффри придется лететь обратно в Каир.
К л и ф т о н. Услуга за услугу — придется делать съемку для армии.
А л м а ш и. Какого рода съемку?
К л и ф т о н. Портретную. Портрет бригадира. Супруга бригадира. Собачки бригадира. Бригадир на фоне пирамид. Бригадир дышит. Это, конечно, лишает меня вашего общества, зато, наконец, дает возможность исследовать ночную жизнь Каира. Глядишь, выпущу потом надежный путеводитель по Цинк-бару и по этим... я имею в виду гаремы. Ведь в этой стране есть гаремы, верно?

Лагерь. Утро. Клифтон у самолета, готовится к вылету. Подходит Алмаши: — Счастливого пути, Клифтон!
К л и ф т о н. Вам также! И удачи!
А л м а ш и. Вот что, Клифтон, не мое, конечно, дело, я насчет вашей жены — правильно ли оставлять ее здесь?
К л и ф т о н. В каком смысле — правильно?
А л м а ш и. Пустыня все-таки... Женщине здесь тяжело. Не слишком ли для нее?
К л и ф т о н. Да вы с ума сошли! Катарина в восторге от пустыни — она мне сама вчера сказала!
А л м а ш и. Все равно, на вашем месте я бы подумал...
К л и ф т о н. Я Катарину знаю с трехлетнего возраста, мы практически росли вместе, можно сказать, были братом и сестрой, прежде чем стать мужем и женой, так что мне известно, что для нее слишком, а что нет. Да и сама она все понимает.
А л м а ш и. Очень хорошо.
К л и ф т о н (стараясь свести дело к шутке). И что это вы, ребята, так женщин опасаетесь?
Алмаши провожает его взглядом, поворачивается и видит Катарину, она стоит поодаль, тоже провожая мужа взглядом. Алмаши не двигается с места. И Катарина не двигается.

Монастырская библиотека. День.
Хана стоит у пианино. Оно по-прежнему кособоко приткнуто к стене. Хана пытается сдвинуть его с места, но тщетно, тогда она просто сдергивает с инструмента укрывавший его от пыли чехол и, пристроившись к косой клавиатуре, начинает медленно играть арию из Гольдберг-вариации Баха.

Комната пациента. Хана продолжает играть. Караваджо обвязал руку ботиночным шнурком и работает пальцами, чтобы вздулась вена. Он готовится ввести себе морфин и, болтая с пациентом, тихонько постукивает по ампуле.
П а ц и е н т. Я полюбил это тихое постукивание ногтя об ампулу. Тук. Тук. Тук.

Монастырская библиотека. Хана все играет. В музыку врывается выстрел. Музыка смолкает. Хана поднимает глаза и видит солдата-сикха с винтовкой наперевес, пробегающего мимо дыры в стене. Он подлетает к французской двери, стучит. Лицо его искажено тревогой. Это Кип, сапер, который разминировал дорогу, когда подорвался джип Йан.
К и п. Прекратить игру! Прошу прекратить игру!
Х а н а. У меня нет ключа от этой двери.
Она следит за ним глазами. Он отходит от запертой двери и, шагнув через дыру в стене, устремляется к инструменту.
К и п. Здесь немцы были. Немцы были по всей округе. И всюду оставили мины. А пианино они особенно любят минировать.
Х а н а. Понятно. Извините.
Потом насмешливо добавляет: - Хотя, возможно, пока играешь Баха, ничего не случится. Он же немец.
Кип со всех сторон осматривает пианино. Хана хихикает.
К и п. Что смешного?
Х а н а. Ничего. Извините.
К и п. Я вас где-то видел.
Х а н а. Сомневаюсь.
К и п. Так. Смотрите. Вы видите?
Хана наклоняется, чтобы посмотреть, что он увидел под инструментом, - там провода от стены к пианино, к ним прикреплен заряд взрывчатки. Сумей Хана сдвинуть инструмент, она привела бы заряд в действие. Кип смотрит на Хану, которая пожимает плечами, скрывая растерянность.
К и п. Подвиньте его и больше никакого Баха.

Монастырский сад. Смеркается. Кип и его сержант Харди ставят палатку напротив веранды. Рядом Караваджо, он дружески болтает с ними, держит рюкзак, курит.

Комната пациента. Хана из окна наблюдает, как ставят палатку. Кип поднимает глаза. Хана в неожиданном смущении отступает в глубь комнаты.
Х а н а. Он хочет, чтобы мы выехали отсюда. Говорит, тут еще полсотни мин может обнаружиться. Я посмеялась, так он решил, что я сошла с ума. Он индус, тюрбан носит.
П а ц и е н т. Не индус, а сикх. Раз в тюрбане - значит сикх.
Х а н а. Я, наверное, выйду за него замуж.
П а ц и е н т. Правда? Довольно неожиданное решение.
Х а н а. Мама всегда говорила, что мой будущий муж придет, услышав игру на пианино.
Она умывает пациента.
Х а н а. Мне больше нравилось, когда здесь никого, кроме нас, не было.
П а ц и е н т (с неудовольствием). А он что, решил здесь поселиться?
Х а н а. Вместе с сержантом. Того зовут Харди.
П а ц и е н т. Надо с них деньги взять за постой. Им что, совсем нечего делать?
Х а н а. Они должны разминировать все дороги. Это большая работа.
П а ц и е н т. В таком случае, нельзя брать с них за постой.
Х а н а. Никак нельзя.

Монастырский сад. Хана копается в земле возле распятия, которое успело преобразиться в самое настоящее пугало. К поперечине креста подвешены отбитые бутылки, цветные стеклышки из витражей, зеркальные осколки, там же висят и шприцы, все это покачивается, позвякивает и искрится под солнцем.
Кип и Харди выезжают на мотоциклах из монастыря. Она провожает их взглядом. Кип на ходу приветственно взмахивает рукой, Хана поспешно смотрится в осколок зеркала.

Пациент лежит на кровати, тихонько напевает арабскую песню.

Лагерь у подножия Горшечного холма.

Три "форда", загруженных экспедиционным оборудованием, выезжают из лагеря, в котором остаются бедуины, палатки, верблюды и аэроплан. Алмаши ведет вторую машину, рядом с ним Катарина, на крыше кабины восседает Аль-Ауф. Алмаши поет за рулем.
К а т а р и н а (прерывает молчание). Я вот все думаю — с чего это такой человек, как вы, решает отправиться в пустыню? Как это происходит? Вы занимаетесь своими делами в замке или где вы там живете, и вдруг в один прекрасный день вы себе говорите — я должен ехать в пустыню! Так что ли?
Алмаши не отвечает. Так и не дождавшись ответа, Катарина отворачивается. Снова долгое молчание.
А л м а ш и. Я однажды ехал с проводником в Файю. Он слова не проронил за девять часов. Только в самом конце дня указал на горизонт и произнес: "Файя". Прекрасный был день.
Алмаши ясно высказался. В машине снова воцаряется молчание. Катарина кипит от ярости.
К а т а р и н а. Почему же вы тогда все время поете?
А л м а ш и. Что?
К а т а р и н а. Поете. Все время.
А л м а ш и. Ничего подобного.
К а т а р и н а. Спросите у Аль-Ауфа.
Алмаши обращается по-арабски к Аль-Ауфу. Тот смеется, кивает и на собственный лад поет американскую песенку. Катарина приходит в восторг и подхватывает.
К а т а р и н а (не скрывая злорадства). "Я приеду за тобой в такси, так что будь готова ровно в полвосьмого..."
Аль-Ауф хохочет, повторяет слова, передразнивая манеру Алмаши. Алмаши отвечает ему гримасой.

Лагерь у пещеры Пловцов. Смеркается.
Группа исследует расщелину в скалистом массиве, взбираясь медленно, с трудом. Внизу виднеется новый временный лагерь. Алмаши протягивает руку Катарине, которая поднимается вслед за ним, помогает ей ступить на камень. Группа вышла на плато. Арабы отходят в сторонку совершить вечернюю молитву. Аль-Ауф возглашает: "Аллах акбар, Аллах акбар..."
Европейцы почтительно слушают. Алмаши смотрит на горы, за которые медленно опускается солнце. На скалу, удивительно напоминающую женскую спину. Прищурившись, вглядывается в нее, потом достает своего Геродота, чтобы сопоставить вложенную в книгу карту с местностью.

Пещера Пловцов. Сумерки.
Алмаши взбирается на скалу, карабкаясь по трещине, цепляясь за выступы в ней, и неожиданно замечает, что его рука почти точно накрыла изображение руки, выбитое в камне. Еще не до конца понимая смысл произошедшего, он видит, что под ним вход в пещеру, и ныряет в нее.
Луч карманного фонарика врывается в пещеру. Алмаши осторожно продвигается по узкому извилистому проходу, проход расширяется, он направляет луч света на стену. Замирает в изумлении.
Луч фонарика прыгает по камням, скрывается, возникает снова, Алмаши почти скатывается вниз, к лагерю, он похож на возбужденного мальчишку.
А л м а ш и. Мэдокс! Мэдокс, скорей сюда! Берман, Д'Аг! Что я нашел!

Пещера Пловцов. Из тьмы выплывают рисунки — фигурки, животные. Древние изображения. Жираф. Рогатый скот. Рыбы. Мужчины с луками и стрелами. Алмаши всех приводит в центр пещеры. Мэдокс стоит рядом с ним у стены, светит своим фонариком, в двойном освещении можно лучше рассмотреть изображения. Ясно видна темнокожая фигура, человек явно ныряет в воду. Другие фигуры, горизонтальные, с вытянутыми руками.
М э д о к с. Господи, да они же плавают! Они плавают!
Плотно сгрудившиеся участники экспедиции. Пятерка возбужденных лиц в зеленоватом полумраке пещеры.

Пещера Пловцов. День.
Катарина срисовывает наскальные изображения. Она работает тщательно, с почти научной точностью воспроизводя детали.
В пещере кипит работа: установлены козлы, все находки каталогизирутся, бедуины выносят корзины с мусором, которые опорожняют во все растущую кучу перед входом в пещеру. Алмаши суетится с фотографическим оборудованием. Берман устанавливает свет, тянет провода от автомобильной батареи. Ему помогает Камал. Алмаши улавливает отношения особой нежности между ними, но Берман, перехватив его взгляд, быстро отходит от Камала к своим прожекторам.

Пустыня. Машины направляются к постоянному лагерю. Катят, подпрыгивая на барханах. Передовую машину ведет Берман. Алмаши сидит рядом с ним. Берман очищает апельсин и протягивает несколько долек в окно. Камал наклоняется с крыши, берет апельсин, улыбается. Берман бросает смущенный взгляд на Алмаши. Ему хотелось бы рассказать о страстной любви к Камалу, о всепоглощающей страсти к юноше, но он не решается.
Б е р м а н. Как это объяснишь? Тому, кто никогда здесь не бывал! Как объяснишь чувства, которые кажутся вполне нормальными.
А л м а ш и (сочувственно). Не знаю, друг мой. Просто не знаю.
Берман опять высовывает в окно руку с апельсинными дольками, Камал свешивается с крыши и раскрывает рот в ожидании апельсина, но не удерживается и падает на песок. Машина резко дергается влево и переваливается через вершину бархана. Д'Агостиньо, который ведет вторую машину, пытается тормозить, но колеса скользят по песку, машина срывается с бархана и падает на перевернувшийся автомобиль Бермана. Взрывается радиатор. Одному Мэдоксу, ехавшему вместе с Катариной и чуть отставшему, удается избежать аварии. Мэдокс выскакивает из-за руля, скатывается по бархану вниз и оказывается в самой каше — в туче песка, в клубах дыма из опрокинувшейся машины, колеса которой продолжают бешено вращаться в воздухе, мечутся, сталкиваясь, неясные фигуры, а по песку растекается зловещее масляное пятно.
Единственная уцелевшая машина загружается водой, горючим и багажом. Д'Агостиньо и Фуад выглядят довольно потрепанными: у одного сквозь бинты на голове проступают пятна крови, у другого рука на перевязи. У Бермана сломан палец, и Мэдокс оказывает ему первую помощь.
Алмаши, Камал и другие молодые бедуины стоят вокруг обломков искореженных машин. Катарина уже сидит в уцелевшей, рядом с Мэдоксом. Алмаши подходит к окну и через ее голову обращается к Мэдоксу.
М э д о к с. Постараюсь вернуться как можно скорее. Мне потребуется часов тридцать шесть, от силы.
А л м а ш и. Попробуй раздобыть дополнительный радиатор. Его можно будет держать между Горшечным холмом и этим местом. И домкрат получше. Плохо мы подготовились к выезду.
М э д о к с (кивает и орет в сторону разбитых машин). Берман!
Тот понимает, что ему пора распроститься с Камалом, который остается.
К а м а л (кланяется и говорит по-арабски). Да сделает Аллах безопасность вашей спутницей.
Берман отвечает кивком, втискивается в машину, которая, отъехав всего несколько метров, тяжело садится в песок — она перегружена сверх всех пределов. Все выбираются.
М э д о к с (раздраженно кричит). Что же теперь делать?
К а т а р и н а. Я, разумеется, остаюсь.
М э д о к с. Разумеется, нет.
К а т а р и н а. Я настаиваю. Совершенно ясно, что всем не уехать. Я буду копать хуже остальных, и я не отношусь к числу раненых. Речь идет только об одной ночи! К тому же если я останусь, то это будет наилучший способ убедить моего мужа бросить любые дела и прийти нам на помощь.
Ее логику трудно оспорить. Алмаши пожимает плечами.
Машина Мэдокса стартует с большим успехом, чем в первый раз. Алмаши смотрит ей вслед, пока она не скрылась из виду, потом оглядывается и, к своему неудовольствию, видит, что Катарина шагает по крутому бархану, спускаясь к временному укрытию.

В укрытии.
Алмаши в одиночестве сидит перед развернутой картой и что-то вписывает в своего Геродота. Катарина входит с пачкой зарисовок наскальных изображений и протягивает Алмаши листы. Зарисовки отлично выполнены.
К а т а р и н а. Я подумала, что вы их можете вклеить в свою книгу.
А л м а ш и. Какая надобность, раз мы сделали фотографии.
К а т а р и н а. Но мне бы очень хотелось, чтобы они были у вас.
А л м а ш и (возвращая ей зарисовки). В них, правда, нет нужды. Они слишком хороши для этого. Здесь у меня всякая всячина. Благодарю вас, но я бы не хотел быть обязанным.
К а т а р и н а (в бешенстве). Ну разумеется, нет, это же совершенно немыслимо, не правда ли, быть кому-то обязанным!
Она уходит вверх по склону бархана.

Ночь. Катарина в одиночестве курит на верхушке бархана, смотрит по сторонам. Под ней — наспех устроенное укрытие, свежий ветер колышет брезент, глубокий колесный след машины Мэдокса уходит к цивилизации. Алмаши взбирается по склону к ней.
А л м а ш и. Вам лучше вернуться в укрытие.
К а т а р и н а. Благодарю вас, со мной все в порядке.
А л м а ш и. Посмотрите сюда.
К а т а р и н а (оборачивается, оглядывает горизонт). На что мне смотреть?
А л м а ш и. Вы видите, что с ними происходит — со звездами?
К а т а р и н а. Они какие-то неаккуратные. Я как раз хотела расположить их по-другому.
А л м а ш и. Не туда смотрите. Через несколько минут уже не будет звезд. Песок поднимается в воздух.
На далеком бархане вскипает облако зловещего вида. Оставшиеся в пустыне носятся вокруг искореженных машин, доставая из них все легкое или поддающееся выносу, тащат канистры с горючим и водой. Ветер быстро усиливается, воздух полон песка, от карманных фонариков больше нет толку, сейчас главное — защитить глаза, обмотать голову чем придется. Разбиваются на две группы, бедуины прячутся в опрокинутой машине, Алмаши и Катарина забираются в ту, что стоит на колесах.

Алмаши и Катарина сидят в безмолвии, вслушиваясь в завывания ветра. Алмаши наливает немного воды из канистры, чтобы промыть глаза, нос и прополоскать рот. Катарина смачивает водой шарф и прижимает его к горящему лицу.
К а т а р и н а. Все это не очень хорошо, так?
А л м а ш и. Ничего хорошего.
К а т а р и н а. С нами будет все в порядке?
А л м а ш и. Да-да. Абсолютно.
К а т а р и н а. "Да-да" звучит утешительно. "Абсолютно" — нет.

Машины заносит песком. Ветер сорвал и унес палатку, брошенные канистры, как под воду, ушли под струи песка.
А л м а ш и (за кадром). ...давайте я вам расскажу про ветры. На юге Марокко бывают смерчи, их называют аджедж, феллахи отбиваются от них ножами. Есть еще гхиби, он дует из Туниса, дует ровно, дует не переставая и доводит людей до странных нервных состояний... Слышен смех Катарины.

Алмаши придвинулся к Катарине, ее голова на его плече. Он продолжает рассказ о ветрах.
А л м а ш и. ...еще есть харматтан, красный ветер, который моряки зовут морем мрака. Этот ветер доносил красный песок до самого южного побережья Англии, вызывая там красные дожди. Люди принимали их за кровь.
К а т а р и н а. Сказки. У нас дом на этом побережье, и никто никогда не слыхивал там о кровавых дождях.
А л м а ш и. Да нет, это правда. (Поддразнивая ее.) Ваш приятель Геродот...
К а т а р и н а. Мой приятель!
А л м а ш и. ...описывает их и рассказывает еще об одном ветре под названием симун, столь яростном, что народ воспринял ветер как врага и пошел против него войной в полном боевом снаряжении.
Он касается волос Катарины — он больше не в силах сдерживаться. Она застывает от его прикосновения, потом, выпростав руку, проводит пальцами по стеклу, уже совершенно занесенному песком.

Комната пациента. Ночь.

Пациент вспоминает, он ощущает прикосновение пальцев Катарины на своем лице.

Утро в пустыне.

Наветренную сторону машины, как снегом, доверху занесло песком, ветер почти засыпал дверцу с подветренной стороны. Алмаши просыпается от звука далекого мотора. Он подскакивает, будя Катарину, толкает плечом дверцу.
А л м а ш и. Быстро, Катарина, быстро! Я слышу мотор, дайте мне выбраться!
Выпрыгивает из машины, мчится вверх по бархану, задерживается на миг и тут же скатывается вниз.
А л м а ш и. Ракетницу! Идиот! Как я мог заснуть! Непростительно!
На горизонте показывается машина Мэдокса. Алмаши отыскивает ракетницу, выстреливает высоко в небо. Катарина стоит рядом, и они вместе беспомощно наблюдают за быстро удаляющейся машиной. Мэдокс спешит на помощь оставшимся товарищам. Катарину охватывает страх — она вдруг поняла, что буря стерла все следы. Она отчаянно размахивает руками:
— Мы здесь! Здесь! Остановитесь!
А л м а ш и. Мэдокс! Мэдокс!
К а т а р и н а. Колею занесло, и он не найдет нас.
А л м а ш и. По километражу определит наше местонахождение. Скоро повернет назад.
Катарине явно страшно. Алмаши бросает взгляд на нее.
А л м а ш и. Могу я попросить вклеить пещерные зарисовки в мою книгу? Мне бы очень хотелось иметь их. Я считал бы это честью для себя.
Автомобильный сигнал врывается в разговор. В первый миг Алмаши кажется, что это возвращается Мэдокс, но сообразив, откуда звук, он бросается вниз с бархана.
А л м а ш и. Это же наши!
Катарина в ужасе несется за ним к огромной куче песка, под которой оказалась погребенной вторая машина.
К а т а р и н а. Боже мой, мы их должны отрыть, Боже мой!
Алмаши не слышит ее — бежит к своей машине, возвращается с лопатой, начинает лихорадочно копать. Катарина опускается на колени и руками отгребает песок.
К а т а р и н а. Большая трусость с моей стороны поинтересоваться, сколько у нас воды?
А л м а ш и (не снижает темпа). На донышке нашей канистры. Еще есть вода в радиаторе, которую мы можем использовать для питья. Это отнюдь не трусость, а весьма практичный вопрос.
Алмаши сейчас озабочен положением бедуинов, засыпанных в машине. Он понуждает себя — ну давай же, давай!
Отвечая Квтарине, продолжает:
— Тут есть такое растение — если с вечера вырезать кусок размером с сердце, то к утру в надрезе соберется очень вкусный сок.
К а т а р и н а. Найдите это растение. И вырежьте его сердце.
До них начинают доноситься звуки возни, глухие удары. Алмаши роет руками и скоро наталкивается на стекло. Машина накренилась так, что заклиненную дверцу невозможно открыть изнутри. В машине уже почти не осталось кислорода. Алмаши рывком распахивает дверцу, и на воздух вываливаются полузадохшиеся бедуины.

День в разгаре. Катарина сидит в машине и вклеивает в Геродота свои зарисовки. В книге множество листков, исписанных рукой Алмаши, фотографий, засушенных цветов. Катарина разбирает листок, густо заполненный записями и зарисовками. Записи почти целиком касаются ее, листок буквально испещрен сокращением "К". Она с изумлением читает записи, поднимает глаза на Алмаши, который вместе с бедуинами шагает вокруг машин, постоянно расширяя круги, как делают искатели подземных вод, как Кип ищет мины. Неожиданно Алмаши падает на колени и принимается руками рыть песок. Скоро он вытягивает канистру с водой и, обернувшись к Катарине, победно вздымает канистру в воздух.

Ночь. Красный зонтик света над Алмаши — он выпустил последнюю ракету в ночную тьму. Катарина приближается к нему. Они стоят в ожидании, но надежда меркнет вместе с догорающей ракетой.
К а т а р и н а (ровным голосом). Джеффри не в Каире. (Алмаши смотрит на нее.) Он совсем не шут гороховый. И самолет не свадебный подарок. Это собственность британского правительства. Он для аэрофотосъемки, им требуются карты всей Северной Африки. Так что, я думаю, он сейчас в Эфиопии. Это на случай, если вы рассчитываете на его неожиданное появление.
А л м а ш и. А ваш брак тоже фикция?
Напряженная пауза. Катарина может ответить на сотню разных ладов.
К а т а р и н а. Нет, брак не фикция.
Ракета догорела, они стоят в непроглядной темноте. Вдруг далеко за горизонтом в небо взмывает ответная ракета.
К а т а р и н а. Слава Богу! Слава Богу!
Возбужденные выкрики бедуинов и ответные выкрики издалека. Алмаши с облегчением смеется.
А л м а ш и. Это Мэдокс.
Поворачивается к Катарине. Она вздрагивает.
К а т а р и н а. "К" из вашей книги — это я? Я думаю, что это я.
Алмаши проводит ребром ладони по ее затылку.

Монастырь. День.

Хана несет поднос по коридору. На многих дверях Кип написал: "Безопасно", но на некоторых значится: "Опасность". Из комнаты пациента доносится неясный гул. Хана вслушивается, прежде чем войти.
К и п (читает вслух пациенту). "Вопреки запрещению муниципальных властей, он сидел верхом на пушке Зам-Заме, стоявшей на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара, Дома Чудес, как туземцы называют Лахорский музей..." (Останавливается.) Не могу читать все эти слова, они прямо застревают в глотке.
П а ц и е н т (за кадром). Потому что торопишься!
К и п (за кадром). Совсем не тороплюсь.
П а ц и е н т (за кадром). Киплинга надо читать с расстановкой. Твой глаз чересчур нетерпелив, подумай, с какой скоростью двигалось его перо. (Повторяет для демонстрации.) Как там? "Он сидел, запятая, вопреки запрещению муниципальных властей, запятая, оседлав пушку Зам-Заму..." Как дальше?
Хана вносит поднос и видит, что Кип сидит на подоконнике, явно получая удовольствие от стычки с пациентом, по подбородку которого стекает сгущенка.
К и п. "...установленную на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара..."
П а ц и е н т. "Дома Чудес, запятая, как туземцы называют Лахорский музей".
К и п. Пушка так и стоит перед музеем. Она сделана из металлической посуды, которую забрали у горожан в уплату налога и переплавили. Потом из этой пушки стреляли по моему народу, запятая, по туземцам, точка.
П а ц и е н т. Так тебе что не по душе - писатель или то, о чем он пишет?
К и п. На самом деле, дядя, мне больше всего не по душе то, что приканчиваете мою сгущенку. (Отнимая у него пустую банку.) А смысл всей этой вашей книги - с какой бы я ее расстановкой ни читал - в том, что для Индии лучше всего оставаться под властью англичан.
П а ц и е н т. Хана, мы с этим мальчиком нашли общее удовольствие.
Х а н а. Споры о книгах.
П а ц и е н т. Сгущенку - великое изобретение человечества.
К и п (с ухмылкой). Пойду добуду еще баночку.
Он выходит, оставляя пациента и Хану наедине.
Х а н а. Мне тоже не понравилась книга. Все только о мужчинах. Слишком много мужчин. Как в этом доме.
П а ц и е н т. Он нравится тебе? У тебя даже голос меняется.
Х а н а. Не так уж и нравится... И он равнодушен ко мне.
П а ц и е н т. Не думаю, что это равнодушие.
Кип прибегает с новой банкой сгущенки.
П а ц и е н т. Хана тут мне говорила, что ты равнодушен к...
Х а н а. Эй!
П а ц и е н т. К ее стряпне.
К и п (подчеркнуто). Ну, я вообще равнодушен к еде, а готовит Хана нормально. (Вскрывает штыком банку.) Пробовал кто-нибудь из вас намазывать сгущенку на хлеб?

окончание
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...