9 May 2009

«Английский пациент». Киносценарий (1996) / The English Patient (part 2)

начало

Каир. День.
Совсем другой мир. Алмаши и Катарина едут в такси. Шофер беспрестанно сигналит, пробираясь по забитой транспортом улице.
Отель "Шепардз". Алмаши, все в той же одежде и явно сильно утомленный, выходит из такси, достает вещи Катарины и открывает перед ней дверцу. Она направляется к отелю, а Алмаши вручает ее багаж носильщику. Катарина уязвлена.
К а т а р и н а. Вы не зайдете?
А л м а ш и. Нет. Мне нужно домой.
К а т а р и н а. Я просила бы вас зайти.
А л м а ш и. Но, миссис Клифтон...
Катарина негодующе отворачивается: — Как угодно.
А л м а ш и. По-моему, у вас осталась моя книга.
Катарина достает из сумки Геродота, сует ее в руки Алмаши и скрывается за дверью отеля.

Комната Алмаши. День.
Алмаши ничком лежит на походной кровати. Стены комнаты завешаны географическими картами и увеличенными фотографиями. Потолочный вентилятор жужжит над портпледом, который валяется на каменном полу, раскрытый, но аккуратно уложенный. Это сугубо мужская комната. Ставни закрыты, и полумрак проколот единственным узеньким лучиком света. Алмаши даже не разделся, только башмаки сбросил, и они валяются на полу в ногах кровати.
Стук в дверь. Алмаши спит. Снова стучат. Потом еще раз. Он с трудом пробуждается от тяжелого сна.
Это Катарина. Свежая, сияющая красотой, стоит она, освещенная сзади послеполуденным солнцем — ангел в легком ситцевом платье. Алмаши приближается к ней, она с неожиданной силой бьет его по лицу. Он падает перед ней на колени, прижимаясь головой к ее бедру. Катарина наносит яростные удары по его голове и плечам, потом опускает руки. У нее застывшее, как маска, лицо.
К а т а р и н а. У вас все еще песок в волосах.
Он откидывается, чтобы видеть ее. Она опускается на колени, покрывает поцелуями его лицо. Он стаскивает с нее платье. Платье рвется на груди.

Алмаши в ванне. Катарина, облаченная в его халат, наполняет кувшин горячей водой. Алмаши перегнулся через бортик ванны. Напевая и ловко действуя иголкой, он умело зашивает порванное платье.
К а т а р и н а. Я поражена твоими портняжными способностями.
А л м а ш и. И прекрасно.
К а т а р и н а. Шьешь ты очень плохо.
А л м а ш и. А ты вообще не умеешь шить.
К а т а р и н а. Женщина не должна учиться шить, а если она и умеет шить, так ни за что не должна признаваться в этом. Закрой глаза.
А л м а ш и (со смехом). Так будет еще труднее!
Она вырывает платье из его рук, поливает ему голову из кувшина, моет шампунем.
Алмаши на седьмом небе. Мы еще ни разу не видели такой улыбки на его лице. Она продолжает мыть ему голову.
А л м а ш и. Когда ты была счастливей всего?
К а т а р и н а. Сейчас.
А л м а ш и. А несчастней всего?
К а т а р и н а. Сейчас.
А л м а ш и. Что ты любишь?
К а т а р и н а. Что я люблю?
А л м а ш и. Перечисли все.
К а т а р и н а. Дай подумать... Люблю воду, рыбу в ней. Ежей! Я люблю ежиков.
Она ополаскивает ему волосы, сбрасывает халат, забирается с ним в ванну, осыпая поцелуями его лицо и плечи.
А л м а ш и. А что еще?
К а т а р и н а. Мармитные кастрюли — у меня к ним страсть! Ванны — но не вместе с другими! Острова. Твой почерк. Я так целый день могу перечислять!
А л м а ш и (целует ее). Давай целый день.
К а т а р и н а (с нажимом). Своего мужа.
Алмаши смотрит в сторону.
А л м а ш и. Что ты больше всего ненавидишь?
К а т а р и н а. Ложь. А ты?
А л м а ш и. Собственничество. Ощущение, что ты чья-то собственность. Когда ты уйдешь, ты должна забыть меня.
Катарина застывает. Отталкивает его. Выбирается из ванны. Поднимает с полу платье — иголка на нитке свисает с него — и мокрая идет к двери.

Комната пациента. День.

Хана сидит у постели, читая Геродота. Достает из книги фотографию ребенка.
Х а н а. Кто это?
П а ц и е н т. Не узнаешь меня?
Х а н а (со смехом). Это вы? Такой пухленький!
Потом показывает пациенту страницу, на которую наклеена густо исписанная обертка от рождественской хлопушки.
П а ц и е н т. Это рождественская хлопушка. Была рождественская хлопушка. Бенгальский огонь.
Х а н а. А это не ваш почерк?
П а ц и е н т. Мой.
Х а н а (читает). "Двадцать второе декабря. Измена на войне - детская игра по сравнению с изменой в мирное время. В начале любви влюбленные нервны и нежны, но они все сокрушают - ибо сердце есть орган огненный... ибо сердце есть орган огненный..." (Она поднимает глаза.) Это мне нравится, я в это верю. (Обращаясь к пациенту.) "К", кто это, "К"?
П а ц и е н т. "К" - это Катарина.

Резиденция посла, декабрь 1938 года.

Посол устраивает рождественский праздник для воинских частей. Бестолковые старания воссоздать традиционное Рождество в пыльной жаре Каира. Происходит все это во внутреннем дворике Мавританского дворца, который служит личной резиденцией посла Великобритании сэра Ронни Хэмптона. Уйма жен, в том числе леди Хэмптон и Катарина, помогают разносить чай с пирожными солдатам, сидящим в бумажных шапочках с бумажными тарелочками за хлипкими столиками. Мужчина, наряженный Санта-Клаусом, вручает подарки: пингвиновские издания книг в мягких обложках, шоколад. Из громкоговорителя сочатся рождественские хоралы. Офицеры и штатские расхаживают по периметру двора. К ним присоединяется и Алмаши. Усаживается в тени, старается привлечь внимание Катарины. Катарина подносит ему чашку чая и кусок торта на тарелке.
А л м а ш и. Скажись больной.
К а т а р и н а. Что? Нет.
А л м а ш и. Скажи, что тебе стало нехорошо от жары.
К а т а р и н а. Нет.
А л м а ш и. Я не могу работать. Я не могу спать.
Л е д и Хэмптон (нетерпеливо зовет). Катарина!
К а т а р и н а. Иду! (Обращаясь к Алмаши.) Я не могу спать. Я с криком просыпаюсь среди ночи. Джеффри думает, это результат того, что случилось в пустыне — травма.
А л м а ш и. Я помню твой вкус.
Катарина (машет женщине, которая катит сервировочный столик с чайниками). Филиппа, этот уже пустой!
А л м а ш и. Пытаюсь писать, а губы все время ощущают тебя.
Катарина уходит.
А л м а ш и (вслед). Упади в обморок. Я тебя подхвачу.

Алмаши сидит, наблюдая веселье. Возбужденная детвора тащит во двор Санта-Клауса. Алмаши ковыряет торт, снимая толстый слой марципана. Расправляет обертку от хлопушки и пишет на ней: "22 декабря. Измена на войне — детская игра по сравнению с изменой в ми..."
Катарина, которая хлопочет у стола, неожиданно рухнула на колени в обмороке. Все бросаются к ней.
Л е д и Хэмптон. Катарина!
К а т а р и н а. Все в порядке. Нет, нет, я уже пришла в себя. Как глупо...
Офицерские жены, усаживают ее на стул, лепечут что-то о жаре, о духоте.
Л е д и Хэмптон (успокаивая взволнованных дам). С ней ничего не случилось! (Поворачиваясь к Катарине.) Вы беременны?
К а т а р и н а. Не думаю.
Л е д и Хэмптон. Как романтично. Когда я носила Фиону, я чуть не каждые пять минут падала в обморок. Ронни даже окрестил меня Леди Обморок.
К а т а р и н а. Знаете, я, пожалуй, пройду в дом и немного посижу там.
Л е д и Хэмптон. Я провожу вас.
К а т а р и н а. Не надо, прошу вас. Оставайтесь с гостями. Я через минутку приду в себя.

Кладовка в резиденции посла. Тесная кладовка, забитая метлами, щетками, тряпками, прочим оборудованием для уборки. Через скошенные стекла узкого оконца фигуры участников рождественского веселья выглядят расплывчатыми тенями. Хоралы в исполнении солдатского хора сменяются вариантом "Тихой ночи" на одинокой волынке. Катарина и Алмаши слились в любовном объятии. Для них мир будто застыл, осталась только их страсть, отметающая все: здравый смысл, логику и правила поведения.

Алмаши выходит в коридор и тут же натыкается на мужчину в костюме Сайта-Клауса.
К л и ф т о н. Вы видели Катарину?
А л м а ш и (ошеломленно). Что?
К л и ф т о н (оттягивая накладную бороду). Подо всем этим скрывается Клифтон.
А л м а ш и. О Господи! Нет, к сожалению, не видел.

Боковая комнатушка в посольской резиденции. Клифтон уже побывал в нескольких таких комнатках в поисках Катарины. Он находит ее в зальчике, пышно отделанном вычурными керамическими плитками. Катарина курит. Клифтон не понимает, каким образом Алмаши мог не увидеть ее здесь, но тут же забывает об этом.
К л и ф т о н. Дорогая, я только что узнал, что случилось. Ну как ты сейчас, сосисочка моя?
К а т а р и н а. Все хорошо. Это просто жара.
К л и ф т о н. А леди X. утверждает, что ты беременна.
К а т а р и н а. Ничего я не беременна. Мне просто жарко. Невыносимо жарко, ты разве не чувствуешь?
К л и ф т о н. Дикая жара. (Снимает шапку и бороду.) Пошли, я отвезу тебя домой.
К а т а р и н а (почти плача). А мы не можем действительно уехать домой? Я здесь задыхаюсь. Разве ты не умираешь с тоски по зелени, по самой обыкновенной зелени или по дождю. Наступило Рождество, а тут все такое — ну я не знаю, — если бы ты меня спросил, я бы завтра уехала домой. Если бы ты захотел.
К л и ф т о н. Дорогая, ты же понимаешь, мы не можем уехать домой, скоро может начаться война.
К а т а р и н а (тыча пальцем в его костюм). О Джеффри, как же ты любишь притворство!
К л и ф т о н. Я тебя люблю. (Целует ее в голову.) Чем это от тебя пахнет?
К а т а р и н а (в ужасе). Что?
К л и ф т о н. Марципан! У тебя марципан в волосах! Неудивительно, что ты затосковала по родине.

Комната пациента. Вечер.

Пациент лежит в одиночестве. Вдруг его внимание привлекает легкий шорох. У кровати стоит Караваджо, пристально вглядываясь в лежащего.
К а р а в а д ж о. Это ты?
П а ц и е н т. Что?
К а р а в а д ж о. Если бы я сказал - "лось".
П а ц и е н т. Лось? Какой еще, к черту, лось?
К а р а в а д ж о (наклоняется ближе к нему, изучая его лицо, пытаясь воссоздать облик. Беспомощно.) Если я изменился, почему бы не измениться и тебе?
П а ц и е н т. Я слышал ваше дыхание, но подумал, что это дождь. Я умираю без дождя. Я все равно умираю, но мне так хочется почувствовать дождь на лице.
К а р а в а д ж о (резко меняя тон). Как называется первая годовщина свадьбы?
П а ц и е н т. Не знаю. Бумажная свадьба, нет? (Резко, будто не желая думать об этом.) Не знаю. Бумажная.

Штаб-квартира британских соединений в Каире.

Тесная комнатка, в которой работают двое за столами, загроможденными папками и бумагами. Карты аэрофотосъемки на всех стенах. Клифтон говорит по телефону, его коллега Руперт Дуглас зарылся в документы.

К л и ф т о н. Дорогая, это я. Прости меня, у нас срочная работа.
К а т а р и н а (за кадром). О нет!
К л и ф т он. Не дуйся, я завтра вечером вернусь. Обещаю.
К а т а р и н а (за кадром). Нет, я буду дуться. Вот буду сидеть и дуться, пока ты не вернешься.
К л и ф т о н (довольный). Хорошо. Хорошо, моя сосисочка. Я люблю тебя.
Руперт кривится от сентиментальности приятеля. Клифтон так и сияет.
Р у п е р т. Я не знал, что ты куда-то собираешься.
К л и ф т о н. Никуда я не собираюсь. Я хочу устроить ей сюрприз. Сегодня годовщина нашей свадьбы. Она, конечно, забыла. Слушай, а что считается символом первой годовщины? Я же должен купить подарок! Что это, хлопок или бумага?
Р у п е р т. Первая годовщина? Мне казалось, что вы двое женаты уже черт знает сколько лет!
К л и ф т о н. Мы дружим черт знает сколько лет. Всегда были друзьями не разлей вода. Она вечно плакалась мне в жилетку по поводу своих романов, пока я не уговорил ее взять себе эту жилетку вместе со мной. Гениальный оказался ход. (Кричит в соседнее помещение, отделенное перегородкой.) Лось, ты там? Первая годовщина свадьбы — это что, хлопок?
Входит мужчина. Лось — его кодовое имя. Нам он знаком под именем Караваджо. У него меньше седины в волосах, и руки его не искалечены.
К а р а в а д ж о. Что — хлопок?
К л и ф т о н. Ну как называют первую годовщину свадьбы?
К а р а в а д ж о. У тебя это точно бумажная свадьба.
Джеффри Клифтон едет в такси, зажав между колен бутылку шампанского. Такси приближается к отелю "Шепардз", когда впереди идущая машина резко тормозит — улицу перебегает женщина. Водитель сердито сигналит, женщина извиняющимся жестом вскидывает руку и подбегает к такси на другой стороне улицы. Это Катарина, она называет таксисту адрес в старом городе.
Джеффри сначала приходит в волнение, но что-то в выражении лица Катарины настораживает его. Он смотрит, как она торопливо забирается в свое такси, — и от страшной догадки Джеффри обмякает на сиденье.

Такси Катарины срывается с места. Такси Клифтона тоже.
К л и ф т о н. Стоп! Остановитесь здесь!
Т а к с и с т. Что-что? Да, сэр.

Джеффри сидит в машине. В пятидесяти ярдах от отеля. Мир проносится мимо.

Комната Алмаши. Вечереет. Катарина лежит в постели. Алмаши поставил на проигрыватель пластинку с народной песней, которая звучала в начале фильма. Он возвращается к кровати и ложится рядом со счастливой Катариной. Она слушает песню.
К а т а р и н а. Это... Что это?
А л м а ш и. Народная песня.
К а т а р и н а. Арабская?
А л м а ш и. Нет, венгерская. Мне ее пела моя няня в Будапеште, когда я был маленький.
К а т а р и н а. Прелестная песня. О чем она?
А л м а ш и (делая вид, что переводит). "Серелем" — значит любовь... А история такая: живет в Венгрии граф, непоседа и дурак. Он много лет бродит в поисках неведомо чего. И вот в один прекрасный день он подпадает под чары таинственной англичанки, ведьмы, которая колотит его, избивает его, он становится ее рабом, шьет ей одежду и боготворит подол...
Катарина, которая сначала слушала с полным доверием, уже поняла, в чем дело, и набрасывается на Алмаши с кулаками. Тот хохочет.
А л м а ш и. Ой! Вот видишь, ты постоянно избиваешь меня!
К а т а р и н а. Негодяй, я же было поверила тебе. Ты и должен быть моим рабом.
Они обнимаются, он лежит на ней, изучая ее обнаженную спину.
А л м а ш и. Я предъявляю права на эту лопатку, нет, погоди, я хочу не это, перевернись! Я хочу вот это!
Переворачивает ее, целует в шею и обводит пальцем ямочку под ней.
А л м а ш и. Вот это место, я люблю это место, как оно называется? Оно мое!
Катарина не знает, как называется ямочка.
А л м а ш и. Я испрошу королевского позволения звать его "Босфор Алмаши".
К а т а р и н а. Я думала, мы против собственничества!
Алмаши оценил иронию.
К а т а р и н а. Я могу остаться на ночь.
Ослепительность этой перспективы вызывает у обоих печаль. Лживая жизнь.
А л м а ш и (отодвигаясь, переворачивается на спину). Мне кажется, Мэдокс догадывается. Все время рассуждает об "Анне Карениной". Видимо, в его представлении — это и есть откровенный мужской разговор.
К а т а р и н а. Я-то все время себе твержу — это другой мир. Другая жизнь. И в ней я — другая жена.
А л м а ш и. Да, здесь ты другая жена.

Ночь. Такси на каирской улице напротив отеля "Шепардз". Джеффри откупоривает бутылку шампанского, дает вину стечь и делает глоток. Возится с подарочной бумагой, в которую была завернута бутылка, достает цепочку из сердечек.

В старом городе Катарина и Алмаши, взявшись за руки, выходят на предрассветную улицу.

Каирский базар пряностей. Раннее утро. С трех городских минаретов звучит призыв на утреннюю молитву. Алмаши и Катарина останавливаются перед лавкой, которую только собираются открывать.
К а т а р и н а (разглядывает серебряные наперстки, выбирает один). Какая прелесть! Это что, наперстки?
А л м а ш и. Да. Этот наполнен шафраном — это я на тот случай, если ты подумала, что я тебе покупаю его, чтобы сподобить тебя на шитье.
Показывает наперсток лавочнику, тот называет цену. Алмаши без звука достает деньги и, сияя от удовольствия, вручает подарок Катарине.
К а т а р и н а. В тот день ты пошел за мной на базар?
А л м а ш и. Конечно.
К а т а р и н а (переполняясь любовью и страхом). У нас все будет хорошо?
А л м а ш и. Да. Да. (Пожимает плечами.) Абсолютно.
Катарина прощается с Алмаши за углом отеля. Они не целуются. Их руки соприкасаются, не сразу разойдясь. Она взбегает по ступенькам и скрывается за дверью отеля.

Небритый Джеффри, бессильно откинувшись на заднем сиденье такси, наблюдает, как Катарина перебегает улицу и направляется к отелю. Выражение его лица ужасно, он пытается улыбнуться, но губы не повинуются ему.

Комната пациента. Утро.

В комнате раздаются звуки мелодии "Щекой к щеке". Караваджо горделиво стоит у граммофона. Пациент открывает глаза - он не понимает, где находится, - и тупо смотрит на Караваджо.
К а р а в а д ж о (с ухмылкой). Я уж думал, вы никогда не проснетесь!
П а ц и е н т. Что такое?
Входит сонная Хана, сердито смотрит на граммофон.
Х а н а. Где ты это нашел?
К а р а в а д ж о. Освободил.
Х а н а. По-моему, это называется грабеж.
К а р а в а д ж о (спокойно). Музыкой никто не должен владеть. Вопрос в другом - кто написал эту песню?
П а ц и е н т. Ирвинг Берлин.
К а р а в а д ж о. Для?
П а ц и е н т. "Цилиндр".
К а р а в а д ж о. Есть песня, которую вы не знаете?
За пациента отвечает Хана.
Х а н а. Нет такой. Он все время поет. (Подходит к пациенту и осторожно целует его.) Доброе утро. Разве вы сами не знаете? Вы все время поете.
П а ц и е н т. Первый раз слышу.
Х а н а. И Кип тоже.
Она идет к окну и смотрит на палатки в саду. Видит Харди, который бреется. Кип моет волосы. Его тюрбан, как лента, развешан на просушку между двумя деревьями. Кип наклонился над тазом, полоща свои длинные угольно-черные волосы. Пока Хана разглядывает Кипа, Караваджо меняет пластинку. Пациент с ходу угадывает мелодию: - "Ванг-Ванг блюз".
К а р а в а д ж о. Невероятный вы человек!

Утро в монастырском саду. Хана идет по направлению к палаткам, несет чашечку, которую старается спрятать от Харди, попавшегося ей навстречу. Тот тащит целую охапку ламп. Кивает ей: - Доброе утро, мисс.
Х а н а. Здравствуйте. Вы спасли мне жизнь. Я не забыла. (Харди отмахивается.) Вы мне показались таким высоким-высоким. Огромным - просто великаном, а себя я почувствовала маленьким ребенком, который еще на ножках не стоит.
Х а р д и (изображая). Эдаким ползунком.
Х а н а (с улыбкой). Ползунком.
Она продолжает путь и как бы случайно приближается к Кипу, который занят своими волосами.
Х а н а. У меня когда-то были длинные волосы. Я не забыла, какая это морока мыть их.
Кип не отвлекается от мытья. Хана протягивает ему чашечку с маслом.
Х а н а. Вот, попробуйте. Я нашла целую банку. Оливковое масло.
К и п. Спасибо.
Хана задерживается на секунду - ей просто хочется побыть рядом с Кипом - потом конфузится и уходит.
К и п (заглядывает в чашечку и кричит ей вслед). Это мне для волос?
Х а н а (оглядывается, улыбается). Для волос.
Комната пациента. Вечереет. Караваджо и пациент заслушались джазом. Пациент поворачивается к Караваджо.
П а ц и е н т. Был такой генерал, который носил черную повязку на совершенно здоровом глазу. С ним солдаты отчаяннее сражались. Мне иногда кажется, что я мог бы подняться на ноги и танцевать.
Караваджо не отзывается.
П а ц и е н т. Что под вашими перчатками? (Тот по-прежнему молчит.) Что под вашими перчатками?
Караваджо поднимается на ноги и подходит к пациенту, стаскивая на ходу перчатки.

Тобрук. 1942. Британский штаб.

Караваджо с еще не изуродованными руками, одетый в мятый полотняный костюм, шагает по полуразрушенным коридорам штаба. Все в дыму, издалека доносится мерзкий вой пикирующих бомбардировщиков и гул разрывов — бомбят порт. Тобрук осажден. Штаб готовится к срочной эвакуации. В воздухе летает пепел — секретари таскают охапки секретных документов к жаровням, подростки-арабы помогают сжигать бумаги. Караваджо проходит через большую комнату, заставленную письменными столами. Из-за стола навстречу ему, морщась от хаоса и грохота, поднимается молодая женщина, Айша. Бывшая любовница Караваджо.
А й ш а. Он тебя ждет. Увидимся вечером?

Фенелон-Барнс и Караваджо спускаются по лестнице, пробираясь к выходу. Навстречу им поднимается Айша, стараясь перехватить взгляд Караваджо.
Ф е н е л о н-Барнс. Вот что, Лось, нам надо, чтобы ты остался в Тобруке. Я понимаю, это штука рискованная, но полагаю, что мы вернемся, то есть мы вернемся, обязательно вернемся, но нам нужно иметь глаза и уши на месте. Ты знаешь, что фрицы добыли нашу аэрофотосъемку, у них есть карты. Скоты. До войны мы им помогали мотаться по пустыне и составлять карты, а теперь они засылают шпионов в Каир по нашим картам. Они Роммеля проведут в Каир по нашим картам. Теперь пустыня изучена как автобусная трасса, и это мы вручили им всю информацию. Любой иностранец мог заявиться в Королевское географическое общество, и ему любезно вручали карты. Старик Мэдокс спятил, ты, наверное, слышал? Ты знал Питера Мэдокса? Знаменитый исследователь. Спятил, когда узнал про измену своего лучшего друга Алмаши. Тот просто загубил беднягу. Хотел бы я добраться до этого подонка Алмаши. Посчитаться с ним.

Немцы уже в Тобруке. Парашютный десант. Со стороны порта доносятся взрывы. Машины с немецкими солдатами движутся мимо колонны оборванных английских военнопленных, мимо дока, где над искореженными судами колышутся столбы отвратительного дыма.
На площади толчея. По большей части арабские лица, но среди них попадаются и французы, и итальянцы. Под открытым небом за столами сидят офицеры и тщательно проверяют документы. В очереди к столу стоит Караваджо, одетый в весьма потрепанный костюм. Арабка, стоящая перед ним, держит на руках белокожего ребенка и спорит, доказывая, что это ее ребенок. Переводчик посредничает между ней и немцем, который не верит женщине. От мысли о том, что ее могут разлучить с ребенком, арабка приходит в неистовство.
В толпе смятение — к столам тащат за волосы другую женщину. Она вся в крови, похоже, ее пытали, и в ней трудно узнать прелестную Айшу. Ее волокут вдоль очереди, заставляя всматриваться в перепуганных людей, она отрицательно качает головой, стонет, валится на землю. Караваджо смотрит прямо перед собой, но на миг, в бессилии и жалости, бросает на нее взгляд. Они встречаются глазами. Немецкий офицер замечает это.
Караваджо медленно выходит из очереди. Солдат кричит: "Стой!" Люди в очереди припадают к земле. Караваджо поднимает руки вверх.

Комната для допросов. Караваджо привалился к столешнице, его руки прикованы к толстым ножкам стола. В углу комнаты еще один стол — с телефоном, за ним сидит клерк и стенографист. Каменные стены выглядят отсыревшими, окон нет. Охрана у двери. Это жуткая комната. Караваджо пытается спать, он небрит и синюшно-бледен. Его допрашивает Мюллер, он тоже вымотан до предела и до предела взвинчен. Мюллер подходит к столу с пачкой фотографий в руках и раскладывает их на столе перед Караваджо.
М ю л л е р. Дэвид Караваджо.
К а р а в а д ж о. Нет.
М ю л л е р. Этот снимок сделан в Каире у Британского штаба в июле сорок первого. И этот тоже — в августе сорок первого. А этот — в феврале сорок второго.
К а р а в а д ж о. Возможно. Что-нибудь я покупал или продавал. Я часто бывал в Каире.
М ю л л е р. Ты канадский шпион и работаешь на союзников. Кодовое имя — Лось.
Телефон звонит, клерк отвечает, зовет Мюллера, который с раздражением поднимается на ноги.
К а р а в а д ж о (обращается ко всем присутствующим). Позовите доктора! Я болен, у меня кровотечение.
Никто не реагирует. Мюллер сердито говорит в трубку, смотрит на часы, явно договариваясь о времени. Разговор кончается.
К л е р к (по-немецки). Он просит вызвать врача.
М ю л л е р (адресуясь к Караваджо). Тебе нужен врач?
К а р а в а д ж о. Я уже неделю, или месяц, или не знаю сколько времени прошу позвать доктора...
М ю л л е р. У нас нет доктора, у нас медсестра есть.
К а р а в а д ж о (не ожидавший такой реакции). Сестра? Так прекрасно, замечательно, меня вполне устроит медсестра!
Мюллер кивает клерку, тот сразу вскакивает с места, но тут снова звонит телефон. Клерк в замешательстве.
М ю л л е р (по-немецки). Брось его и иди за сестрой!
Клерк исчезает за дверью.
М ю л л е р (поворачиваясь к Караваджо). Слушай, дай мне хоть что-то. Имя. Код. Чтоб мы могли уйти из чертовой комнаты. (Утирает лицо.) Осточертела жара. Невыносимо.
К а р а в а д ж о. Я спал с одной девушкой. А у меня в Триполи жена. Девица подходит, тычет в тебя пальцем, и ты в беде.
Входит медсестра. Арабка, нестерпимо юная и чистенькая. Покрывало на волосах.
М ю л л е р. Я тебе объясню, что я сейчас сделаю. Кстати, вот тебе медсестра. Она мусульманка, так что ей это будет понятно. Как карается прелюбодеяние? Сойдемся на нем. Ты женат, и ты спишь с другой женщиной. Что за это полагается — руки отсечь или что? Или это за кражу отсекают руки? Кто-нибудь в курсе?
Молчание.
М ю л л е р (поворачивается к Караваджо). Ты же должен знать! Ты вырос в Ливии, верно?
К а р а в а д ж о. Не надо! Не увечьте меня!
М ю л л е р. Или в Торонто?
Телефон снова заливается. Клерк снимает трубку, что-то коротко говорит, ему коротко отвечают, он кладет трубку на стол и ждет момента прервать Мюллера.
М ю л л е р. Десять пальцев. Давай договоримся — ты называешь по имени за каждый палец. Я не вникаю, что это за имена. И тебе хорошо, и мне. Предлагаю разумный вариант.
К а р а в а д ж о (пепельного цвета). Не надо! Только не это!
М ю л л е р. Минуточку — а большие пальцы в счет?
Спрашивает по-немецки — большие пальцы в счет? Ответа нет. Мюллер обращает к Караваджо руки — ладонями кверху.
М ю л л е р. От этих мне помощи не дождаться.
Он швыряет трубку. Взвывает сирена воздушной тревоги, потом можно расслышать взрывы, но в комнате все звуки приглушаются стенами и стуком машинки. Мюллер внезапно осознает происходящее и резко поворачивается к стенографисту.
М ю л л е р (по-немецки). Чем вы занимаетесь?
С т е н о г р а ф и с т (с некоторым смущением). Женевская конвенция. Так что я...
Мюллер выдергивает бумагу из машинки, комкает, бросает на пол.
М ю л л е р. Женевская конвенция! Ах ты Боже мой!
К а р а в а д ж о. Слушайте, не надо! Вы не смеете!
Мюллер подходит к своему столу, выдвигает ящик, достает бритву. Он вручает бритву медсестре, чертит ногтем линию вокруг большого пальца на левой руке и кивает в сторону Караваджо. Медсестра застывает. Мюллер хлопает в ладоши и подталкивает ее к Караваджо. М ю л л е р. Эй ты, давай! Давай!
Караваджо корчится от ужаса.
К а р а в а д ж о. Я назову имена. Назову имена! Какие имена вам нужны? Я забыл все имена! Назовите сами, я все подтвержу!
Солдаты покидают свой пост у дверей, подходят к Караваджо, крепко держат его за плечи. Медсестра стискивает губы, становится на колени у стола, принимает бритву от Мюллер и робко берется за руку Караваджо.
К а р а в а д ж о. Не надо! Умоляю! Я все скажу! Какие нужны имена? Я знал их все!
Мюллер (подталкивая медсестру). Ну же!
Дикий крик Караваджо. Он кричит и кричит, перекрывая звуки воздушного налета, телефонные звонки. Мюллер наблюдает за операцией, вслушивается в вопли Караваджо, в его страшный шепот.

Комната пациента. Ночь.

Вопли Караваджо раздаются в комнате, пока он, обнажив искалеченные руки, приближается к кровати пациента.
К а р а в а д ж о. Тот человек, который лишил меня больших пальцев, - его я в конце концов нашел. Я убил его. Того, кто меня сфотографировал, я тоже нашел. Я год проискал его. Он мертв. Есть еще один, тот, который провел этого человека через пустыню в Каир. Вот его я все время ищу.

Каир. 1939 год.

Библиотека факультета египтологии. Мэдокс и Алмаши угнездились в уголке, обложившись картами, документами и журналами. Они поглощены яростным спором по поводу маршрута следующей экспедиции.
М э д о к с (отодвигая свои наброски). Так что здесь невозможно пройти.
А л м а ш и. А я еще раз посмотрел карты Белла. Если мы найдем способ пересечь вади, то дальше можно ехать до самого Каира... (Показывает по карте.) Вот этот отрог открывает реальную возможность...
М э д о к с. Значит, еще во вторник карты Белла не вызывали доверия — Белл вообще болван, ничего не смыслит в картографии, а в пятницу он вдруг становится непогрешим!
Алмаши удивлен этим взрывом.
М э д о к с. А где экспедиционные карты?
А л м а ш и. У меня в комнате.
М э д о к с. Эти карты собственность правительства Его Величества, и их нельзя бросать где попало, чтобы каждый и всякий мог сунуть в них нос!
А л м а ш и. Какая муха тебя укусила?
М э д о к с. Да не будь ты таким наивным, черт побери! Ты прекрасно знаешь, что вот-вот может начаться война! (Швыряет бумагу поверх карт.) Сегодня утром получил. По распоряжению правительства Великобритании с мая 1939 года отменяются все международные экспедиции.

Каирский базар в конце дня. Алмаши и Мэдокс мрачно бредут по базару. Лавки уже начинают закрываться, зато постепенно заполняются бары.
А л м а ш и. На черта им наши карты?
М э д о к с. Что мы привозим из пустыни? Наконечники стрел, копья. А во время войны кто хозяин пустыни — тот хозяин Северной Африки.
А л м а ш и (пренебрежительно). Хозяева пустыни!
На перекрестке Алмаши замедляет шаг, явно намереваясь распрощаться с Мэдоксом.
А л м а ш и. Мэдокс, вот это место, у женщины под шеей, знаешь, ямочка такая? Ну ямочка, вот здесь! Есть у нее название?
М э д о к с (смотрит на него). Ради Бога, приди же ты в себя!

Каир, кинотеатр под открытым небом. Только что начался вечерний сеанс. Идет киножурнал, по которому легко определить время действия, — апрель тридцать девятого. Сюжеты о неминуемой войне перемежаются съемками доброй старой Англии. Деревенские лужайки, спортивные победы, небывало солнечная погода на острове Райт. Среди тискающихся парочек — преимущественно солдаты со своими египетскими подружками — затерялась Катарина, ожидающая Алмаши. На экран она почти не смотрит, погруженная в мучительные размышления о двойной жизни, которая приводит ее в отчаяние, об унизительности тайных встреч. Алмаши садится рядом — на мгновение его огромная тень закрывает собой весь экран.
А л м а ш и. Прости.
Оба смотрят на экран. У Катарины из глаз льются слезы, Алмаши не понимает их причины и обнимает ее за плечи.
К а т а р и н а. Я больше не могу. Так больше невозможно.

Позднее они чинно сидят на своих дешевых местах и смотрят — не видя — фильм. Катарина поднимается на ноги.
К а т а р и н а. Я лучше пойду. Простимся здесь.
А л м а ш и. Я не согласен. Не думай, будто я соглашаюсь, потому что я не согласен.
Оба стоят в неловких позах. Катарина вслух произносит то, о чем непрестанно думает.
К а т а р и н а. Он в любую минуту может все узнать. Мы можем на кого-нибудь из знакомых наткнуться. Это убьет его.
А л м а ш и. Прошу тебя, не надо опять об этом.
Он берет ее руки в свои, прикладывает их к лицу. Катарина высвобождает руки, идет к выходу.
А л м а ш и (зовет). Катарина... (Глядит ей вслед с улыбкой, которую страшно видеть.) Я просто хочу, чтоб ты знала. Я еще не тоскую по тебе.
Катарина кивает, не видя в этом ничего смешного.
К а т а р и н а. Будешь. Еще будешь.
Круто поворачивается и ударяется лбом о столб, поддерживающий навес, чуть не падает, но удерживается в равновесии и уходит быстрым шагом.
Комната пациента. Ночь.
Трудное дыхание пациента, каждый вдох сопровождается хрипом, хрип замирает, выдох. Под кроватью лежит Караваджо. Курит в бессонном ожидании.

Каир. 1939 год.

Резиденция посла. Внутренний дворик выглядит совсем не так, как на Рождество. Сегодня во дворике званый обед в честь экспедиции, завершившей свою работу. В углу играет небольшой оркестр. Собрались все, нет только Алмаши, чей стул зияет пустотой. Он сильно опаздывает. Наконец, Алмаши появляется — очень элегантный и опасно пьяный. Он чуть ли не в танце проходит к своему месту. Алмаши должен сидеть напротив Катарины, но он бесцеремонно отодвигает свой стул подальше. Отвешивает поклон леди Хэмптон.
А л м а ш и. Я, кажется, изрядно опоздал.
М э д о к с (игнорируя театральность появления Алмаши). Ну вот и хорошо, что мы все собрались. Предлагаю тост за Международный песчаный клуб — да воспрянет он как можно скорей!
Гости. За Международный песчаный клуб!
А л м а ш и (поднимая бокал). Международный песчаный клуб! Неудачники, недотепы, фашисты и болваны! Господи, благослови нас всех.
Собравшиеся пьют, делая вид, будто ничего не слышат.
А л м а ш и. Тьфу ты! Нельзя же произносить слово "международный". Бранное слово, ругательное. Его Величество! Фюрер! Дуче!
К л и ф т о н. Простите, вы что имеете в виду?
А л м а ш и (не отвечая ему). Здешний народ нас не желает. Вы что, шутите? Египтяне спят и видят, как бы избавиться от колонизаторов... (Обращается с смущенному Фуаду.) Не так ли, Фуад? Лучшие из ваших что угодно готовы сделать, только бы уклониться от титула баронета... (Сэру Хэмптону.) Не так ли? Не так ли, сэр Ронни?
Ронни Хэмптон пожимает плечами. Общая неловкость.
А л м а ш и (поворачивается к Клифтону). Что я имею в виду? (Поднимается на ноги.) Я придумал новый танец — станцуем? Называется... он называется "босфорское объятье". Мэдокс? Берманн? Спляшете со мной?.. Д'Аг? Ну пошли, Д'Аггерс!
Д ' А г о с т и н ь о. Сядь, сначала поедим.
Оркестр исполняет "Манхэттен". Алмаши поет с оркестром, поет очень музыкально, но на ходу заменяет слова песни другими, известными ему вариантами. Он спотыкаясь бродит среди гостей. Катарина старается не смотреть на него.
Алмаши. В Брайтоне, купаясь,
всю рыбу распугаешь,
купальник на тебе такой,
что даже крабам нет покоя,
и ухмыляются они
от клешни до другой клешни.
Черт, медленный взяли темп, но слова нормальные, сначала мелодия пелась именно на эти слова, это уж потом их стали приглаживать. Песенка подходящая для вас, миссис Клиф...
Мэдокс вскакивает и тащит Алмаши на место, беря в свои руки контроль над ним.
М э д о к с (сердитым шепотом). Слушай, ты, или заткнись, или иди домой. Это же надо так нализаться! Сиди спокойно!
А л м а ш и (в полный голос). Абсолютно верно — заткнись! Затыкаюсь. Извините. Сам не пойму, что на меня нашло. Миллион извинений — всем, всем, всем.
Все танцуют. Катарина танцует с Рупертом Дугласом и веселится. Танцует Берманн, и даже Мэдокс приплясывает с глупой ухмылкой на лице. Клифтон поглядывает на Катарину, которая в конце танца, извинившись, выходит в дамскую комнату. Алмаши старается незаметно уйти в сторонку.

Катарина проходит знакомым лабиринтом комнаток и коридорчиков и неожиданно сталкивается с Алмаши, совершенно потерявшим контроль над собой.
А л м а ш и. Ты почему держалась за его воротник?
К а т а р и н а. Что?
А л м а ш и (передразнивая ее). "Что"? Я про этого мальчишку, щенка этого, ты держалась за его воротник, прямо-таки цеплялась, чего ради? Он что, следующий? Собираешься его затащить в свою комнатку? Где она? Здесь?
К а т а р и н а. Не надо!
А л м а ш и (притискивая ее к стенке). Я следил за тобой, следил за тобой на всех этих приемах в саду, на верандах, на скачках — как ты можешь таскаться по этим светским сборищам? Как ты вообще можешь улыбаться, будто у тебя в жизни ничего не изменилось?
К а т а р и н а. Ты знаешь почему. Ты знаешь почему.
Алмаши старается удержать ее, Катарина не дается.
А л м а ш и. Потанцуй со мной!
К а т а р и н а. Нет.
А л м а ш и (проводит пальцем по ее спине). Танцуй со мной. Я хочу ощущать тебя. Хочу все то, что мое. Что мне принадлежит.
К а т а р и н а (в слезах). Ты думаешь, только ты способен чувствовать? Ты так думаешь, да?

Комната патента. Ночь.

Хана сидит с пациентом. Его глаза полны слез. Он открывает глаза, видит, что Хана наблюдает за ним, и конфузится.
П а ц и е н т. Зачем ты сидишь? Тебе поспать нужно.
Х а н а. Ты бы хотел, чтоб я ушла?
Он кивает. Хана собирает свое шитье и уходит.

Лестница в монастыре. Выйдя из комнаты, Хана сворачивает по коридору и вдруг замечает крохотный огонек на полу: это светильник, сделанный из ракушки, наполненной маслом. Хана с любопытством наклоняется к нему и замечает второй светильник - на середине лестницы. Третий горит в самом низу. Она улыбается и следует световым указателям. Цепочка масляных светильников продолжается вдоль аркады, они похожи на кошачьи глаза. Дойдя до нарисованного мелом прямоугольника для игры в классики, светильники очерчивают квадрат за квадратом. Хана скачет на одной ноге и, следуя за светильниками, исчезает за углом.
Так она добирается до монастырской конюшни. Здесь светильники вдруг исчезают. Хана всматривается в темноту.
К и п (за кадром). Хана.
Она поворачивается на голос. Кип появляется из темноты.
Х а н а (обрадованно). Кип!

Ареццо в сумерках.
Кип гонит мотоцикл. Хана уцепилась за его плечи. Мотоцикл проносится через пустую городскую площадь, останавливается у церкви. Кип и Хана входят в дверь.
В церкви темно. Кип опоясывает Хану веревкой, пропускает петлю через плечо. Зажигает карманный фонарик, передает его Хане, уходит во тьму. Хана стоит с фонариком в руке. Кип взбегает на гору мешков с песком почти до стропил, берет в руки другой конец веревки, которой обвязана Хана, и делает шаг в темноту. Хана возносится под купол. Вскрик испуга отдается эхом в пустой и темной церкви. Кип касается пола, а Хана повисает в воздухе, футах в трех от фресок Пьетро делла Франческа. Свет фонарика нимбом окружает ее голову.
Кип с веревкой в руке делает шаг вперед, заставляя Хану качнуться вправо. Счастливый, возбужденный смех все еще испуганной Ханы, фонарик которой высвечивает в полете лица, торсы, ангелов. Кип управляет веревкой, подчиняя Хану своим движениям, как было бы, если бы они слились в любовном объятии - что, по сути, и происходит между ними.
Хана подлетает к фреске - царица Савская беседует с царем Соломоном. Хана потрясена, она тянется рукой к гигантской шее грустной царицы.

Палатка Кипа. Хана возлежит на Кипе, нагое белое тело на теле темно-смуглом.
Х а н а. Что бы ты делал, если бы я ночью не пришла к тебе?
К и п. Старался бы не ждать.
Х а н а. А если время идет и идет, а меня все нет и нет?
К и п. Решил бы, что есть причина.
Х а н а. И не пошел бы искать меня? (Кип пожимает плечами.) Отбиваешь у меня всякое желание приходить к тебе. (Кип по-прежнему молчит.) Но потом я сказала бы себе - он целые дни проводит в поисках, а ночами хочет, чтобы нашли его.
К и п (поворачивается, чтобы видеть ее лицо). Правда. Я хочу, чтобы ты искала меня. Хочу, чтобы ты нашла меня. Очень хочу.

Раннее утро в монастырской конюшне. Харди осторожно стучит в дверь. В конце концов открывает Хана.
Х а р д и. А я искал лейтенанта Сингха.
Х а н а. Он еще спит.
Х а р д и. Дело в том, что нас вызывают на работу.
Х а н а. Я ему скажу. А что там? Мина?
Х а р д и. Бомба. Возле виадука.
Она прикрывает дверь, но тут же снова распахивает ее.
Х а н а. Ему обязательно ехать?
Х а р д и. Не понял.
Х а н а. А если бы вы не нашли его?
Харди в полном недоумении.
Х а н а. Сержант, пожалуйста, только не сегодня. Не этим утром.
Кип появляется у двери, повязывая тюрбан.
К и п. В чем дело? Я нужен?
Х а р д и. Боюсь, что да, сэр.
Кип спешит в палатку, Хана бежит за ним.
Х а н а. Не ходи, мне страшно.
К и п. Это моя работа. Я каждый день делаю ее.

Виадук к северу от монастыря. День. Саперы уже вырыли шахту вокруг бомбы и теперь в нее осторожно на веревках опускают Кипа. Харди руководит спуском. Громадная бомба - тысячи на две фунтов -торчит из воронки на манер страуса, уткнувшись носом в лужу маслянистой грязи в основании виадука.
Кип по колено проваливается в жидкую грязь, настороженно касается противницы, пытаясь оценить состояние оболочки. Протирает металл, отыскивает серийный номер бомбы, называет его Харди, который перегнулся над краем шахты.
К и п. Серийный номер КК-1Па600.
Не отрываясь разглядывает номер. У бомбы есть свое имя.
Х а р д и (записывает). КК-1Па600, сэр. Даю кислород.
Хана едет на велосипеде Караваджо, приближаясь к виадуку. Ее нагоняет танк, за ним другой, третий. На броне народ - штатские, военные, детвора, все машут флагами, жестикулируют, орут. Хана съезжает на обочину, пропуская этот бронированный цирк.

Кип работает быстро и сосредоточенно, его пальцы стынут от кислорода, поданного в шахту, чтобы попытаться заморозить взрыватель. Вдруг земля начинает дрожать, инструменты Кипа падают в жидкую грязь.
К и п. Харди! Что там такое?

К виадуку приближаются громыхающие танки. Включаются сирены.
Х а р д и (снизу кричит своим людям на виадуке). Капрал!!
Тот перегибается через парапет виадука.
Д е й д. Танки, сэр. Не могу понять, в чем дело.
Х а р д и (не веря своим ушам). Остановить к чертовой матери! Остановить!
К и п. Харди!
Х а р д и. Что это такое, что за чертов карнавал! Остановить немедленно!
К и п. Взрыватель лопнул!
Два сапера бегут через мост навстречу танкам. Саперы машут своими оранжевыми флажками, с танков им отвечают, размахивая другими - американскими и британскими. Стреляют в воздух.
Кип выскальзывает из-под бомбы, кислород брызжет на его одежду, шипит на поверхности воды. Харди перегнулся так, что рискует свалиться в воронку.
Х а р д и. Скорей перерезайте провод, сэр, эта заморозка долго не продержится.
К и п. Уходи!
Х а р д и. Есть, сэр.
К и п. До чего ж меня злит все это!
Х а р д и. Понимаю, сэр.
Кип растирает руки, согревая их, выбирает самые узкие кусачки, засовывает в маленькое отверстие. Нечаянно дотрагивается до оболочки, холод обжигает ему руку. Отдергивает руку, роняя кусачки в жидкую грязь, чертыхается.

Танки громыхают по мосту, выбивая струйки пыли из-под его непрочных досок. Ликование на броне продолжается. Кип на четвереньках ползает в грязи, в отчаянных поисках кусачек. Не в силах удержаться Харди смотрит на часы. Время истекает, секунда за секундой, а Кип все роется в жиже.
Х а р д и. Не нащупали?
Вдруг Кип распрямляется, весь мокрый, трясясь от холода, но с кусачками. Потерял то место, где надо перекусить провод.
Х а р д и. Режьте! Скорее, сэр!
Кип хватается за вскрытый провод - никакой осторожности - перекусывает его. Щелчок. Дальше ничего.
Кип и Харди, еще не опомнившиеся от пережитого, попадают в толпу, которая выглядит праздничной. Откуда-то взялись бутылки, люди обнимаются, целуются. Эти двое ошеломлены.
Х а р д и. Одеяло! (На него никто не обращает внимания.) Сполдинг! Одеяло лейтенанту!
Д э й д. Все кончено, сэр! Войны больше нет! Немец капитулировал! (Бросается к Кипу.) Сэр, вы молодец! Герой, сэр!
Теперь уже все пожимают руки, хлопают друг друга по плечам, танкисты смешались с саперами в победном ликовании. Бледный, измученный Кип ничего не воспринимает, едва реагирует на Дэйда, когда тот укутывает его в одеяло.
Хана влетает на своем велосипеде и бросается на шею Кипу. Они обнимаются, празднуя собственную победу.

Комната пациента. Ночь.
Над монастырем прокатывается гром. Гроза. Хана неожиданно подходит к двери. Радуется чему-то, только ей известному.
Х а н а. Дождь идет.
И смеется.

Наутро в монастыре начинается бурная деятельность. Кип, Харди и Караваджо с гиканьем волокут по аркаде носилки с пациентом, который несколько испуганно смеется. Хана присматривает за ним, низко наклоняется, когда он пытается что-то сказать. Вслушивается.
К а р а в а д ж о. Что он говорит?
Х а н а. Говорит, что это замечательно!
Дождь льет как из ведра, ветер вырывает зонтик из рук Ханы, когда процессия огибает пруд.

Вечером в комнате пациента празднуют победу. Играет граммофон. Кип сидит на подоконнике, ставни распахнуты, и за окном видна ярко освещенная деревня. Кип тянет из банки свою любимую сгущенку, покачивая головой в такт музыке. Распечатана бутылка коньяка, есть вино. Пациенту подали бокал вина. Караваджо танцует с Ханой.
Х а н а. Кип, идем с нами танцевать!
К и п (хитро покачивает головой). Попозже.
Х а н а. Ну, иди же!
Пациент любуется весельем, он тоже покачивает головой в такт музыке.
П а ц и е н т. Давай!

На маленькой деревенской площади тесно от саперов и сельчан, куда шумнее празднующих победу. Здесь танцуют под аккордеоны, а Харди, сбросив с себя одежду, в одних трусах довольно экзотического вида, лезет на памятник солдату Первой мировой, стоящий в центре площади. Кто-то напялил на солдата немецкую каску, и Харди хочет заменить ее британской, которую держит в руке. В зубах он зажал еще и британский флаг. Харди совершенно пьян и совершенно счастлив. Народ на площади громко подбадривает его.

В комнате пациента продолжают танцевать Караваджо и Хана.
Издалека доносится приглушенный звук взрыва. Кип настораживается и выглядывает в окно.
Х а н а (встревоженно). Что это было?
Караваджо кружит ее в танце, повернувшись к окну, она видит, что Кипа уже нет.

Мотоцикл Кипа тормозит на площади. Взорванный фонтан и мокрый булыжник. Старики, прильнувшие к окнам, рыдающие девушки. Одна - очень красивая и совсем молоденькая - обливается слезами у дверцы санитарной машины.
Сполдинг вытягивается перед Кипом. Тот отмахивается - что здесь произошло?
С п о л д и н г. Минная ловушка, сэр. Сержант Харди хотел поднять британский флаг над этой статуей, и мина взорвалась, сэр.
Д э й д. Сержант Харди полез на памятник, сэр, просто так полез. Это я должен был погибнуть, моя была идея.
Кип делает шаг к санитарной машине. Сполдинг удерживает его.
С п о л д и н г. Сэр... не надо вам видеть это.
Кип забирается в машину, склоняется над обоими телами. Выходит. Идет мимо рыдающей девушки.
К и п. Что за девушка?
Д э й д. Его невеста, сэр.
К и п (в изумлении). Харди? Невеста?
Д э й д. Он не особенно об этом распространялся.

Хана подходит к конюшне. Дверь заперта изнутри, она знает, что Кип там. Кип сидит не двигаясь, лицо его совершенно бесстрастно.
Х а н а. Кип, Кип, это ужас, просто ужас! (Безмолвие.) Можно мне поговорить с тобой? (Безмолвие.) Почему ты не хочешь разговаривать со мной? Я не понимаю. Ну хоть впусти меня...
Хана в отчаянии пинает дверь. Кип не двигается, он, кажется, и не слышит.
Х а н а. Кип, прошу тебя! Пожалуйста, Кип!
Кип не откликается. Потерянное лицо Ханы.

Комната пациента. Вечер. Пациент вслушивается в шаги Ханы - она поднялась по лестнице, прошла по каменному полу в свою комнату. Он не знает, что происходит, и чувствует себя полностью отторгнутым от мира.
П а ц и е н т. Хана? Хана?
Хана сидит у себя, подавленная, погруженная в раздумья. Лишь постепенно она начинает слышать разговор, который происходит внизу, в комнате пациента.
Пациент открыл глаза и увидел, что Караваджо берет в руки ампулу с морфином.
П а ц и е н т. Хана говорит, вы собираетесь уехать.
К а р а в а д ж о (готовя инъекцию). Пока не знаю. Готовятся судить военных преступников, меня зовут переводчиком, но они не знают, что у меня аллергия к судам.
Всаживает иглу в руку пациента. Тот вздыхает. Караваджо снимает с себя куртку. За поясом у него пистолет, который он нарочито выкладывает на алтарь. Пациент все видит.
К а р а в а д ж о. Итак, я наталкиваюсь на колонну санитарных машин - а я ищу себе вот эту штуку - (поднимает шприц) и встречаю одну сестричку, по имени Мэри, которая мне рассказывает про вас и Хану, как вы спрятались в каком-то монастыре, укрылись в тишине (придерживает зубами рукав и вводит себе морфин) рассказывает, как вы вышли из пустыни весь обгорелый, ничего не помните, даже как вас зовут, зато знаете все слова всех на свете песен, говорит, что у вас только и есть, что том Геродота, а в него вклеены разные письма и вырезки - и тут я понимаю, кто вы такой. (Ощеривается на пациента.) А то я не видел, как ты строчишь в эту книгу. В каирском посольстве, когда у меня еще были большие пальцы, а у тебя лицо и имя!
П а ц и е н т. Понятно.
Этажом выше в своей комнате Хана сидит на кровати и вслушивается со все возрастающей тревогой.
К а р а в а д ж о. Это еще до того, как ты перекинулся к немцам, провел роммелевского шпиона через пустыню и прямо в британский штаб. Он там нащелкал чудные фотографии - я видел свои в Тобруке, в застенке. Большое впечатление они на меня произвели.
П а ц и е н т. Я должен был вернуться в пустыню. Я дал слово. Все прочее меня не волновало.
К а р а в а д ж о. Что ты сейчас сказал?
П а ц и е н т. Что мне ни до чего больше дела не было.
К а р а в а д ж о. Но у того, что ты натворил, были результаты. Это была не просто очередная экспедиция. (Показывает свои руки.) Вот результат. Если бы англичане не поймали этого фотографа, погибли бы тысячи людей.
П а ц и е н т. Тысячи и погибли - только других людей.
К а р а в а д ж о. Ну да, Мэдокс, например!
П а ц и е н т. Что?!
К а р а в а д ж о. Тебе известно, что он застрелился - лучший твой друг? Когда узнал, что ты шпион.
П а ц и е н т (в ужасе). Не может быть! Мэдокс думал, что я шпион? Нет! Нет. Я никогда шпионом не был.

1939 год. Базовый лагерь у пещеры Пловцов.

Экспедиция готовится сняться с места. Мэдокс и Алмаши направляются к плато, где Фуад, Аль-Ауф и другие грузят машины.
М э д о к с. Это же черт знает что, это охота на ведьм — кто может хоть отдаленно сойти за иностранца, тот обязательно шпион, и его надо остерегаться.
А л м а ш и. Верно.
М э д о к с. Разве нам приходило в голову разбираться, кто из какой страны? Англичане, арабы, венгры, немцы — какое это имело значение? Значение имели другие вещи, более высокие.
А л м а ш и. Было так.
М э д о к с. Когда Клифтон собирается забрать тебя?
А л м а ш и. Завтра после обеда. Не волнуйся, я буду готов.
М э д о к с. Я оставлю аэроплан в оазисе Куфра. Так что, если тебе понадобится... непонятно, на сколько расстаемся. Можем через месяц и вернуться.
Мэдокс зачерпывает пригоршню песка, высыпает песок в карман. Алмаши протягивает руку — для обоих этот миг наполнен высоким эмоциональным смыслом. Ничего не случилось — символизирует этот жест.
М э д о к с. Мне надо научиться не вкладывать во все смысл, которого там нет. Это привычка, воспитанная необходимостью делать далеко идущие выводы из весьма скудных материальных данных.
А л м а ш и. До встречи, друг. (Рукопожатие.)
М э д о к с (по-арабски). Да сделает Аллах безопасность твоей спутницей.
А л м а ш и (соблюдая традицию). Бога нет. (Улыбается.) Но надеюсь — найдется кто-то хранить тебя.
Мэдокс поднимается на холм, припоминает что-то и тычет пальцем себе в горло.
М э д о к с. Если тебе это еще интересно — ямочка называется яремной впадинкой.
Алмаши кивает.
М э д о к с. Приезжай погостить к нам в Дорсет. Когда кончится вся эта ерунда. (Вдруг вздрагивает от предчувствия.) Ты никогда не приедешь в Дорсет.
Алмаши провожает Мэдокса взглядом.

Комната пациента. День.

Пациент все еще не свыкся с мыслью о самоубийстве Мэдокса. Караваджо его реакция немного удивляет.
К а р а в а д ж о. Ты действительно не знал, что Мэдокс покончил с собой? И не ты убил Клифтонов?
П а ц и е н т. Нет! Нет! (Его одолевают мучительные воспоминания.) Она... Она... (В неожиданном прозрении.) Может быть, я убил. Может быть, я.
И все это слушает невидимая Хана, переживая историю по мере того, как она открывается ей.

1939 год. Базовый лагерь у пещеры Пловцов.

Алмаши сидит на скалистом выступе, срисовывая карту из Геродота на листок бумаги. Звук приближающегося самолета отрывает его от этого занятия. Он поднимает голову, видит клифтоновский самолетик. Самолет чуть ли не в бреющем полете угрожающе низко пролетает прямо над головой Алмаши.
П а ц и е н т (за кадром). Я собирал, что осталось в нашем базовом лагере у пещеры Пловцов. Клифтон должен был прилететь из Каира и забрать меня. Он вообще летал как псих, и я не обратил особого внимания...
Клифтон развернулся и идет на посадку. С воздуха можно разглядеть Алмаши, который карабкается по скале в направлении посадочной полосы, отмеченной камнями, неся остатки материалов из пещеры Пловцов. Прикрывая рукой глаза от солнца, Алмаши смотрит, как самолет резко снижается. Наклоняется, подбирает свои пожитки с земли.
Резкий поворот — самолет устремляется прямо на него. Он беззащитен, и ему не убежать. Падает на песок. Самолет ударяется о невидимую скалу, дважды переворачивается, крылья отламываются, как ветки. Над распростертым Алмаши летят обломки. Он вскакивает, мчится к месту аварии.
Струйка голубого дыма, завиваясь, поднимается над обломками, но огня не видно. Алмаши оттаскивает обломки, чтобы добраться до Джеффри — он свалился с кресла, окровавленный, с переломанной шеей. Алмаши пытается вытащить его и к неописуемому своему ужасу видит Катарину. Не в силах двинуться, она хмуро глядит прямо перед собой.
А л м а ш и. Катарина! Господи Боже мой, Катарина! Ты что здесь делаешь?
К а т а р и н а (в изнеможении закатывая глаза). Не могу выбраться. Двинуться не могу.
Алмаши бросается высвобождать ее из-под обломков.
К а т а р и н а. Он сказал — сюрприз... (Она еле говорит.) Бедный Джеффри. Он знал. Наверняка все знал с самого начала. Кричал мне — я люблю тебя, Катарина, я очень тебя люблю! Он сильно пострадал?
А л м а ш и. Дай мне вытащить тебя.
Он обхватывает Катарину, пытаясь выдернуть ее из кабины. Она вскрикивает от нестерпимой боли.
К а т а р и н а. Не трогай, оставь меня здесь!
А л м а ш и. Я должен вытащить тебя.
К а т а р и н а. Слишком больно.
Мысль о ее боли непереносима для Алмаши.
А л м а ш и. Я знаю, милая, прости меня!
Он с силой выдергивает ее. Катарина вскрикивает, потом теряет сознание от боли. Он бережно относит ее на руках подальше от опасного места.

Пещера Пловцов. День. Алмаши завернул Катарину в ее же парашют и несет по хорошо знакомой ему расщелине к устью пещеры, обливаясь потом и кряхтя от напряжения. Он повесил себе на шею большую флягу с водой, за плечами у него рюкзак. Алмаши нагружен как ломовая лошадь. Катарина открывает глаза.
К а т а р и н а. За что ты меня возненавидел?
А л м а ш и. Что?
К а т а р и н а. Ты разве не знаешь, что всех довел до безумия?
А л м а ш и. Тихо. Не разговаривай.
К а т а р и н а (задыхаясь). Знаешь чертову кучу языков и никогда не хочешь разговаривать.
Они продвигаются дальше.
А л м а ш и. Ты так и носишь наперсток.
К а т а р и н а. Конечно же, идиот! Я его всегда носила. Всегда любила тебя.
Алмаши рыдает на ходу. Сухие рыдания, без слов, одни конвульсии. Боль от того, что он услышал.
Они приближаются к пещере.

Алмаши вступает в пещерный сумрак, бережно неся Катарину. Он закрывает собой свет и с непередаваемой осторожностью опускает свою ношу, устраивает Катарину на одеялах и парашютной ткани, включает карманный фонарик.
К а т а р и н а. Как мне холодно...
А л м а ш и. Знаю. Прости, я сейчас разведу огонь.
Разгорающийся костерок, высвечивает его тень, она скользит по стенам пещеры среди пловцов.
К а т а р и н а. Ты вынес Джеффри из кабины?
А л м а ш и (с неохотой). Да.
К а т ар и н а. Спасибо тебе.
А л м а ш и. Послушай, Катарина. У тебя сломана нога, я попробую забинтовать ее. Похоже, что у тебя и рука сломана в запястье. Возможно, сломаны и ребра, поэтому тебе больно дышать. Мне придется добраться до Эль-Таджа. Хотя, учитывая нынешнее многолюдье в пустыне, я почти наверняка напорюсь если не на одну, так на другую армию. Тогда я вернусь скорее и с тобой все будет в порядке.
Костер разгорелся, Алмаши подходит к Катарине, опускается на колени рядом с ней.
К а т а р и н а. Даешь мне слово? Я не хочу умереть здесь. Я не хочу умереть в пустыне. Мне всегда хотелось, чтоб у меня были элегантные похороны, я даже гимны выбрала для себя. Все очень по-английски. И я точно знаю, где хочу быть похороненной. В нашем саду. Где я выросла. Откуда море видно. Дай слово, что ты вернешься за мной.
А л м а ш и. Даю слово, что вернусь. Даю слово, что никогда не оставлю тебя. Теперь смотри — у тебя полно воды и продуктов.
Он нежно целует ее. Вытаскивает том Геродота и кладет рядом с Катариной. Гасит фонарик.
А л м а ш и. И чтение у тебя хорошее. Только экономь батарейки.
К а т а р и н а. Спасибо. (По ее лицу пробегает тень.) Ты похоронишь Джеффри? Я знаю, что он погиб.
А л м а ш и. Мне его очень жаль, Катарина.
К а т а р и н а. Знаю.
А л м а ш и (отрезает ножом парашютные стропы). Каждую ночь я вырезал свое сердце, но к утру оно снова было полно.
Наклоняется над ней с невыносимой тревогой. Катарина улыбается.
К а т а р и н а. Милый. Мой милый.

Рассвет в пустыне. Алмаши шагает и поет на ходу, чтобы не заснуть: "Я приеду за тобой в такси..."

Ночь в пустыне. Солнце садится. Село. Наступила ночь. Алмаши шагает.

П а ц и е н т (за кадром). Я останавливался в полдень и в полночь. Я ей сказал: трое суток туда, три часа на машине обратно. Не пытайся выйти. Я вернусь. Вернусь.
Сумерки в пустыне. Алмаши продолжает путь через нескончаемые барханы.

Эль-Тадж.
Алмаши выбирается на окраину Эль-Таджа. Еле переставляя ноги, входит он в этот древний торговый городок. За ним с интересом наблюдает британский часовой. Часовой, капрал, приводит Алмаши на площадь, где за столом перед помещением служебного вида расположился молодой офицер. В тени стоит его машина.
О ф и ц е р. Доброе утро! (Капрал протягивает Алмаши фляжку с водой.) Господи, откуда вы явились?
Алмаши жадно пьет, стараясь собраться с мыслями.
А л м а ш и. Там случилась авария. Мне нужен врач — чтобы он отправился со мной. И мне нужно позаимствовать у вас эту машину. Я, конечно, за все заплачу, но еще мне нужен морфин и...
О ф и ц е р. Могу я видеть ваши документы, сэр?
А л м а ш и. Что?
О ф и ц е р. Любое удостоверение личности.
А л м а ш и (сбитый с толку). Простите, я несвязно говорю, я шел через пустыню. Там женщина, она тяжело ранена, она в Гильф Кебире, в пещере Пловцов. Я член Королевского географического общества.
О ф и ц е р. Понятно. Могу я записать ваше имя?
А л м а ш и (стараясь сдержаться). Граф Ласло де Алмаши.
Офицер записывает. Бросает взгляд искоса на капрал.
О ф и ц е р. Алмаши — а как это пишется? И кто вы по национальности?
А л м а ш и. Да послушайте вы — там умирает женщина, жена моя умирает! Я трое суток шел через пустыню! Я не хочу диктовать вам мое имя, мне машина нужна!
О ф и ц е р (продолжая писать). Я понимаю, что вы взволнованы... Присядьте на минутку, я отправлю радиограмму в штаб.
А л м а ш и (взрывается). Никаких радиограмм! Нет! Нет! Дайте мне этот чертов джип!
Он бросается на офицера, хватает его за горло, но, теряя равновесие, падает на землю и видит, как капрал заносит над его головой приклад.
Пещера Пловцов. Катарина при свете карманного фонарика пишет в том Геродота. Фонарик мигает, высвечивая отдельные слова. Можно прочитать: "выползла наружу" "...мы умираем, мы умираем". Она встряхивает фонарик. Короткая вспышка, фонарик гаснет. Полная темнота. Слышно прерывистое дыхание Катарины, слышен ее ужас.

Эль-Тадж. Алмаши везут в джипе, он прикован к заднему поручню. Капрал за рулем.
А л м а ш и (хрипло кричит). Остановите машину! Прошу вас! Там женщина умирает!
К а п р а л. Вот что, фриц, если ты не заткнешься, я с тобой такое сделаю!
А л м а ш и. Фриц? Кто тут Фриц? Какой фриц?
К а п р а л. Тебя же так зовут, нет? Граф Сучье Семя фон Бисмарк? А кто ж ты еще, если не фриц, может, ты ирландец?
Алмаши, обезумев, с диким воплем пытается вырваться из цепей:
- Умоляю! Вы должны выслушать! Должны! Катарина! Катарина!

Через пустыню мчится поезд. Алмаши прикован к металлической решетке багажного отделения. Он лежит ничком среди прочих заключенных этой импровизированной камере, среди узелков с пожитками этих людей, арабов, итальянцев.

Сержант подталкивает по коридору одного из них, попросившегося в сортир. Вместо себя сержант оставляет молоденького рядового, который усаживается на упаковочном ящике с пингвиновским изданием "Путешествий Гулливера" в руках. Алмаши пытается двинуться, но его приковали вплотную к решетке. Тогда он начинает колотить наручниками о решетку. Солдат поднимает голову.
А л м а ш и. Мне тоже нужно в сортир.
С о л д а т. Придется потерпеть.
А л м а ш и. Не могу.
С о л д а т (кричит в коридор). Сержант, немцу приспичило в сортир, говорит, не может терпеть!
А л м а ш и. В какую сторону мы едем?
С о л д а т. На север, к побережью. В Бенгази. Скоро будем на месте. Посадят тебя на пароход и отправят домой.
Алмаши не в силах вынести это известие. Сержант возвращается, раздумывает, как ему быть.
С е р ж а н т. Слушай, этого ты поведешь. Я целый день таскаюсь взад-вперед по проклятому поезду.
Солдат подталкивает Алмаши вперед по коридору. Перед дверью сортира солдат отвлекается на миг. Для Алмаши этого достаточно, чтобы зверски садануть его локтем в живот и, не давая ему вдохнуть, начать молотить кулаками по голове. Забрасывает наручники за шею солдата, душит его.

Алмаши переваливается через поручень, прыгает, катится по песку.

Алмаши ковыляет обратно вдоль рельсов. Он очутился в трех сотнях миль от умирающей Катарины Клифтон, без малейшей надежды спасти ее теперь. Он песчинка в безбрежной пустыне. Отчаяние валит его с ног.

Комната пациента. Ночь.

Пациент в изнеможении. Он вслух рассказал все, что терзало его. Рассказал, как не смог спасти Катарину. Смотрит на Караваджо.
П а ц и е н т. Так что верно - она умерла из-за меня. Потому что я любил ее. Потому что имя у меня оказалось не то.
К а р а в а д ж о. И ты так и не вернулся в пещеру?

Оазис Куфра. День.

Алмаши снимает брезент, которым Мэдокс накрыл свой самолетик. Вокруг — немецкие солдаты, двое несут к самолету канистры с горючим.
П а ц и е н т. Я вернулся. Сдержал слово. Мне помогли немцы. У меня были карты нашей экспедиции. И когда англичане сделали меня своим врагом, я передал карты их врагу.
Алмаши вручает немецкому офицеру карты, тот принимает их, отдает ему честь и уходит к машине. Алмаши возвращается к самолету, срывает записку, прикрепленную Мэдоксом к крылу: "Увидимся в Дорсете".
П а ц и е н т (за кадром). Так я вернулся в пустыню и к Катарине на английском самолете Мэдокса, заправленном немецким горючим. Когда я попал в Италию, на моей медицинской карточке написали "английский пациент". Не смешно ли - после всего я опять стал англичанином.

Комната пациента. Утро.
Караваджо смотрит в окно. Его решимость испарилась, он никак не может собраться с мыслями.
К а р а в а д ж о. Наступает утро, и яд вытекает. Черные ночи. Я думал, я убью тебя.
П а ц и е н т. Не можешь ты убить меня. Я умер много лет назад.
К а р а в а д ж о. Нет, сейчас не могу.
Этажом выше в своей комнате замерла Хана. Она слышала все от начала до конца. Загадки больше нет, теперь она все знает.

Перед рассветом Кип собрал все снаряжение Харди. Теперь он снимает палатку, ногами выбивает колышки. Хана выходит в сад, идет к нему. Она молчит.
К и п. Нас переводят. На север от Флоренции.
Берется складывать рубашку, но Хана забирает ее и аккуратно складывает сама.
К и п. Я подумал вчера - вчера! - вот пациент и Харди, они же есть все самое лучшее в Англии. Не мог бы даже сказать, что именно. Мы и парой слов не обменялись ни о чем личном, а мы вместе пережили страшные вещи, страшные вещи. (Он все еще не может поверить.) Оказалось, у него была невеста в деревне! Я хочу сказать... (Смотрит на Хану.) Мы с ним никогда, он ни разу... Он меня не спрашивал, как я играю в крикет, или там про "Камасутру", или... Господи, я сам не знаю, что несу.
Х а н а. Ты его любил.

1942 год. Лагерь у пещеры Пловцов.

Знакомая расщелина в скале. Самолет заходит на посадку. Алмаши вступает в пещеру, подсвечивая себе фонариком.
Мертвое тело Катарины лежит там, где он ее оставил — призрак на постели из одеял и парашютного шелка. Она выглядит спящей, ледяной холод пещеры сберег ее.
А л м а ш и. Катарина.
Он рыдает, он шепчет ей в ухо. Он и сам едва жив от холода и изнурения. Алмаши забирается под одеяло, чтобы быть поближе к ней, и закрывает глаза.

Комната пациента. Утро.

Ставни прикрыты от утреннего солнца. Хана сидит с пациентом. Он заметно хуже дышит. Грудь то сотрясается, то еле заметно вздымается и опадает. Хана нервничает, берет его за руку, считает пульс.
П а ц и е н т. Я еще тут.
Х а н а. Тут и оставайтесь.
П а ц и е н т. На это не полагайся. Не будешь? У меня в легких с каждым днем все меньше и меньше воздуха, что хорошо, что очень хорошо. Я беседовал с Караваджо, моим ассистентом по исследованиям. Он говорит, в монастыре есть привидение. Я могу составить ему компанию.
Хана слышит звук мотоциклетного мотора и отвлекается от пациента.
К и п (за кадром, издалека). Хана.
П а ц и е н т. Это твой мальчик.
Кип сидит на мотоцикле в ожидании Ханы. Она подбегает, останавливается, застегивает верхнюю пуговицу его шинели. Совершенно ясно, что она готова запрыгнуть на сиденье за его спиной. Но она не делает этого. Ни она, ни он не знают, что сказать.
Х а н а. Я буду всегда приходить в ту церковь. Смотреть на мою картину.
К и п. Я буду всегда приходить в ту церковь.
Х а н а. Так что однажды мы встретимся.
Он кивает, включает зажигание. Через миг его уже нет. Хана возвращается в комнату пациента.

Хана берется за шприц, начинает готовить укол. Выбирает ампулу. Пациент наблюдает за ней. Протягивает руку и подталкивает к Хане еще две ампулы. Взгляды их встречаются, он придвигает еще одну, потом все оставшиеся ампулы. Хана смотрит на него. Доза смертельна.
Хана решается. Она тщательно готовит шприц. Глаза ее полны слез. Пациент кивает, улыбается и шепчет: - Благодарю.
Хана поднимает к свету наполненный шприц. Рыдания сотрясают ее тело. На лице пациента умиротворение.
П а ц и е н т. Почитай мне, хорошо? Почитай на сон грядущий.
Хана лежит рядом с пациентом. В руках у нее Геродот, она читает запись, которую Катарина сделала, когда ждала его в пещере Пловцов.
Х а н а (читает). "Мой милый, я жду тебя. Сколько длится день во мраке? или неделя? Огонь догорел, и мне страшно холодно".
Чтение продолжается, но время от времени читает сама Катарина.
Х а н а. "Мне надо заставить себя выбраться наружу - но там я окажусь под солнцем. Боюсь, я напрасно растрачиваю фонарик на рисунки и на эти слова. Мы умираем, мы умираем, богатые нашими любимыми и племенами, вкусами того, что попробовали... телами, в которые мы вошли и плыли, как по реке, страхами, которые мы прятали, как в этой пещере..."

Пещера Пловцов.

Алмаши подкрашивает бледное лицо Катарины шафраном из наперстка. Прижимается к ее лицу щекой, с невыразимой нежностью приглаживает ей волосы.
К а т а р и н а (за кадром). ...я хочу, чтобы все это отпечаталось на моем теле. Мы и есть настоящие страны, а не те границы, которые нанесены на карты и носят имена могущественных людей...

Алмаши выходит из пещеры, неся на руках закутанное тело Катарины, обернутое в шелка ее парашюта. Алмаши трясет от горя, но губы его сомкнуты.
К а т а р и н а (за кадром). ...я знаю, ты придешь и унесешь меня во дворец ветров... Это все, чего я хотела, — идти рядом с тобой, с друзьями по земле без карт.

Комната пациента.
Пациент удаляется под звуки голоса Ханы, дочитывающей послание Катарины.
Х а н а. "Фонарик погас... и я пишу в темноте".
Она поднимает глаза от книги. Его глаза закачены, дыхание замирает, потом обрывается.

Толпа за монастырским садом. Караваджо у монастырских ворот, чуть поодаль его ждет грузовик. В грузовике разместилась семья. Караваджо стоит с молодой женщиной. Он кричит в сад: - Хана!

Комната пациента. Хана никак не покинет опустевшую комнату. Голый матрас. Ни следа их пребывания здесь.
К а р а в а д ж о (за кадром). Хана, где же ты? Хана!
Хана делает движение к двери, вдруг замечает, что на тумбочке лежит том Геродота. Она подбирает его. С небольшим узелком пожитков выходит Хана к машине. Караваджо знакомит ее с молодой женщиной, которая поведет машину. По ее манере говорить с Караваджо нетрудно догадаться, что они любовники.
К а р а в а д ж о. Хана, это Джойя.
Та улыбается, пожимает руку Хане.
Х а н а. Бон джорно.
К а р а в а д ж о. Она довезет тебя до самой Флоренции.
Х а н а. Я могу ехать в кузове.
Она забирается в кузов, усаживается среди детворы. Все обмениваются сдержанными, смущенными улыбками, машина трогается. Хана бросает прощальный взгляд на монастырь, прежде чем он скроется за поворотом, и обращается навстречу жизни, которая шумно утверждает свое присутствие в кузове.

В самолетике.
В кабине двое, как в начале фильма. Алмаши, почти скрытый летными очками и шлемом, перед ним Катарина, которая как будто заснула.
Самолет взмывает над темными ущельями Гильф Кебира, и вдруг горы уступают место земле без карт — пустыне — протянувшейся на мили и мили. Алмаши, английский пациент, смотрит на нее.

Перевод Мириам Салганик
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...