13 March 2009

Алексис Леке «Хроника обыкновенного следствия» (окончание) / Chronicle of an ordinary crime (part 2)

начало

«Студенческий меридиан», март, 1992
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/


5. Допрос свидетелей

Первым свидетелем оказалась хорошо сохранившаяся женщина средних лет.
Сообщив свое имя и профессию, женщина, сотрудница обвиняемого, буквально воспела своего бывшего шефа. У меня возникло впечатление, что перечитываю отчет психиатра суду.
Вежливый, предупредительный, заботливо относящийся к своим сотрудникам, умный, работоспособный...
— Вы в него влюблены? — я неожиданно прерываю её.
Чувствую удивление мадам Жильбер. Я еще не приучил её к подобному, тону. Свидетельница слегка краснеет, опускает глаза.
— ...Нет, — произносит она после недолгого колебания. — Чтобы быть влюбленным, нужна взаимность... Он никогда не позволял себе ни единого сомнительного словца или двусмысленного выражения...
— Говорил ли он вам о своей жене?
— Очень мало. Иногда одно слово, горький намек... Похоже, он не был счастлив в браке... Но подумать, что... Невозможно!
— Если бы он был понастойчивей, вы бы ему уступили?
Мадам Жильбер поднимает глаза от машинки. Свидетельница краснеет.
— Я... Я была замужем, — говорит она. — Я живу отдельно от мужа. Я... я думаю, что довольно хорошо знаю мужчин. Да, думаю, я бы ему уступила, как вы выражаетесь, господин следователь.
— А вам никогда не казалось странным, что обвиняемый не был настойчивым по отношению к вам, особенно если он вас так ценил, а вы чувствовали, что он несчастен в браке?
— Не знаю, — она отрицательно качает головой. — Нет... Да... (чувствуется, что она и раздражена, и обеспокоена). Вы знаете, господин следователь, главное — работа, была работа. Время на вольности было крайне ограниченным.
Я настаиваю.
— Однако вам все же показалось странным или, по крайней мере, любопытным, что он оставался... на отдалении от вас, не так ли?
Она медленно кивает и несколько секунд разглядывает кончики пальцев.
— Быть может, — соглашается она.
— У него были любовницы?
— Нет... Да... И все же нет. Я ни разу не слышала, чтобы он вел по телефону странные разговоры, он никогда не отдавал предпочтения какому-либо звонку...
Бесполезно. Все бесполезно. Куда ни ткнусь, повсюду натыкаюсь, на стену.
— Благодарю вас, мадам. Мой секретарь составит резюме нашего разговора, вы его прочтете и, если согласны, подпишете.

Вторым свидетелем проходит сосед. Он возглавляет небольшое предприятие и часто работал с обвиняемым. Приземистый усач с обвисшими чертами лица и брюхом, не привыкший носить пиджак с галстуком. Он в еще большем замешательстве, чем первая свидетельница, но знаю по опыту, это не означает, что он что-то скрывает или имеет проступок на совести. Он просто смущен, как любой человек, столкнувшийся с судебным ведомством. Повестка в его руке подрагивает.
Он судорожно протягивает её мадам Жильбер, та с серьезным выражением лица берет бумажку и кладет рядом с машинкой. Когда он уйдет, она выбросит её в корзинку для бумаг.
С первых же слов, если не считать робости, я догадываюсь, что он испытывает симпатию к обвиняемому. Он её и не скрывает. Как и первая свидетельница, он не допускает и мысли о случившемся.
Хотя мнение усача мало что значит (он знает обвиняемого меньше, чем первая свидетельница, к тому же и не столь умен), я позволяю ему говорить целых четверть часа.
Надо было вызвать его жену. Я узнал бы больше.
— Спасибо за сотрудничество, мсье, — говорю я. — Всё.
Он оторопело вскакивает на ноги.
На пороге он вдруг поворачивается к нам и с какой-то робкой агрессивностью восклицает, положив руку на сердце:
— Вы знаете, что бы он ни сделал, я его люблю. Уверен, что он не подлец. Все выяснится, вы увидите.

Два следующих свидетеля (владелец теплиц и последний клиент обвиняемого) не сказали ничего нового. Один и тот же трёп.

Я возвращаюсь домой не без страха. Сегодня вечером должен пробить час истины. Эмильена и Электра успокоились. И в конце концов сговорятся за моей спиной. Бывали и более удивительные повороты судьбы.
Первый сюрприз, не знаю, добрый или худой, но Эмильена уже дома. Я пытаюсь разглядеть на её прекрасном лице признаки ненависти или отвращения, но ничего не замечаю. Сомнениям надо положить конец. Лучшая защита — нападение.
— Я не переставал думать о твоей подруге весь день, — говорю я с обеспокоенным лицом (мне не надо насиловать себя). — Никак не пойму, почему она так внезапно свихнулась...
Эмильена потягивает вермут — непонятно, сколько джина она туда добавила, но уровень в бутылке сильно понизился. Она непроницаемым взглядом рассматривает меня.
— Она отправилась на лечение сном, — наконец бросает она замогильным голосом. — Я больше желаю говорить об этой сволочи.
— Не стоит так драматизировать. Никто не застрахован от внезапного приступа безумия.
— Ты так говоришь всегда, когда тебе приводят я убийцу или насильника?
Ай-я-яй. Эмильена не в том, совсем не в том расположении духа, что вчера. Конец поцелуйчикам, конец приступам эротического безумия. Она, наверное, сильно испугалась, но испуг долго не длился. Еще немного, и она разозлится на меня.
— А если нам пообедать где-нибудь? — спрашиваю я, чтобы разрядить напряжение.
— Было бы прекрасно, но сегодня не могу. Мы должны были отпраздновать продажу ОТЦА вместе с Электрой, Эдуардо и голландским клиентом. Дела продолжаются, праздник состоится в сокращенном составе... Но сам знаешь, необходимо... Спектакль должен продолжаться. Дела. Я должна идти. Но одному богу известно, как мне не хочется...
— Конечно, конечно.
Удивительно. Неужели я выгляжу таким круглым дураком? Ей же известно, что я следователь, что целыми днями разбираюсь с людьми, с их делами, с мотивами их деяний. И она не идиотка. Что она ответит, если напрямик спрошу, с кем из двух мужчин она собирается переспать сегодня вечером? И смутится ли она?
— Пойду приму ванну, — говорю я. — Приятного вечера.
Удалось ли мне вложить каплю иронии в последние слова? Перед уходом она забегает в ванную и целует меня в губы, глаза её влажны и полны обещаний, которых она не сдержит.

Итак, ничего не изменилось, печально говорю я себе, погрузившись в воду. Узнаю себя. Я едва не совершил невероятного поступка, мир едва не разверзся у меня под ногами, но на самом деле ничего не изменилось. Я каждый вечер размокаю в своей горячей ванне, пока Эмильену трахает каждый встречный, а она даже не подыскивает никаких оправданий.
Дзинь.
Кого еще несёт? Сосед, ошибка?
Открываю, даже не нагнувшись к глазку.
Электра. Глаза её неестественно расширены и блестят, на ней странная одежда. Вместо изысканного туалета бесформенная бежевая пижама из джерси и тапочки.
Я делаю шаг в сторону, она спотыкается, покачиваясь, направляется в малую гостиную и буквально падает на софу.
— Хотите что-нибудь, Электра? — спрашиваю я спокойным тоном, хотя сердце у меня готово выскочить из груди.
Я не боюсь, а перевозбужден — абсурдно, но меня охватило ощущение, что эта женщина именно в данную секунду станет моим спасением, что благодаря ей я смогу освободиться от морального гнета Эмильены и навести порядок в хаосе, в который превратилась моя жизнь. Я сгораю от любопытства. Что же мне уготовило будущее?
— Жан, я хочу знать, — наконец решается она. — Мне надо знать, не сошла ли я с ума. Не знаю, что подумать. Была уверена, что, войдя и увидев вас, пойму, приснилось мне все или нет, действительно ли вы пытались меня... меня...
— Убить?
— Ну да. А теперь не знаю. Всё смешалось. К тому же меня опоили кучей лекарств...
— Я действительно огорчен тем, что с вами произошло.
Она нетерпеливо трясет головой. Она колеблется, не зная, стоит ли мне говорить. И решает, что нет никакого смысла страдать ей одной. Но поверю ли я и не сочту ли её окончательно свихнувшейся? В конце концов, она решает сообщить мне секрет полишинеля.
— Я... Я смудила. Мне надо возвращаться, — бормочет она. — Я так устала, вызовите такси.
Я вдруг принимаю решение. А может быть, я принял его давно. Не знаю.
— Лучше, если я вас провожу. Не имею права бросить вас одну в таком состоянии. Только оденусь.
— Жан! — восклицает она в момент, когда я переступаю порог спальни.
Встревоженный ее тоном, я оборачиваюсь.
— Жан, мне хотелось бы... Вы можете оказать мне последнюю услугу, — спрашивает она, глаза ее лихорадочно блестят.
— Если это в моих силах...
— Прошу вас. Снимите халат прямо сейчас. Я хочу вас видеть таким, как видела, вернее, как считала, что видела, чтобы знать, приснилось мне все или...
Я улыбаюсь ей. Могу и отказаться. И у неё никогда не будет уверенности и никаких дополнительных подозрений. Ведь именно в моем характере отказать бывшей лучшей подруге жены и не показываться ей обнаженным. Что за демон мной верховодит?
Я развязываю пояс и широко распахиваю полы халата.
— Боже! — восклицает она, поднося руку ко рту. — Мне не приснилось. Я ничего не придумала! Я не могла придумать этот небольшой светлый шрам. Господи!
Она начинает бурно рыдать, а я отправляюсь одеваться. Когда я возвращаюсь, она уже почти успокоилась. Удивительно, как быстро к ней вернулись силы, когда она обрела уверенность в том, что не сошла с ума.
— Вы со мной сыграли отвратительную шутку, Жан. Отвратительную, не нахожу другого слова. Какая муха вас укусила?
Она почти восхищена. Я не отвечаю.
— Думаю, знаю, — продолжает она, закуривая сигарету. — Она превратила вас в осла. Вы ведь все знаете? Художники, клиенты... Вначале этим занималась я, а потом настал её черед... Что хотите, привилегия возраста и красоты...
— Вы хотите сказать, что не можете заполучить ни одного известного художника, ни одного стоящего клиента, не подсунув Эмильену в нужную постель?
— Конечно, но это было бы слишком утомительно, вынужденно и, наверное, не столь выгодно. Вы, похоже, понимаете, Жан, что ей нравится это. Я не могу злиться на вас, но никак не возьму в толк, почему вы так долго ждали и не взорвались раньше?
— Я не все знал, — глухо отвечаю я. — Я думал, ей хватало художников.
Она истерически хохочет и шумно сморкается перед тем, как раздавить сигарету в пепельнице.
— Значит, есть две меры и два веса? Вы готовы терпеть художника, но не выносите просто буржуа? Потрясающе! Объясните мне логику вашего поведения.
— Боюсь, не могу, Электра, — я совершенно откровенен. — Если вы готовы...
Она встает, переступает тощими ногами, встряхивает головой со смесью удивления и жалости. Это невероятно, учитывая состояние, в котором она была четверть часа назад.
— Куда вас отвезти? — спрашиваю я её в гараже. — Домой или в клинику...
— Домой! Зачем мне лечение сном. Я не сумасшедшая.
В машине она откидывается на сиденье, закрывает глаза и глубоко дышит.
— Вы очень сильны, Жан, — наконец вздыхает она. — Вам почти удалось превратить меня в сумасшедшую. Конечно, нервы у меня сейчас не те, но всё же... Вам удалось провести и вашу потаскуху, а она родилась не вчера... Ну вот мы и приехали... Не выпить ли по стаканчику, чтобы отпраздновать примирение?
— Нет, пить я не буду. Я устал и хочу домой. Но прежде доведу вас до двери. Не хочу отвечать даже по недосмотру за другой... несчастный случай. В вас влили слишком много дряни.
Она со смехом опирается на мою руку.
— Вы знаете, чем занимается Эмильена в данный момент? — бормочет она, нащупывая замочную скважину ключом. — Знаете? И могу вас уверить, она исполняет сейчас это не по работе. Почему бы вам не зайти ко мне? Я уже не та, что была, но сделаю вас счастливым, таким счастливым, что вы не можете себе представить, мой милый Жан. Мне кажется, лекарства превратили меня в другого человека. Я обратилась в комок ощущений, никакая женщина-змея не сравнится со мной. Я лучше всех до самого Урала, не пожалеете!
— Мне действительно жаль, — говорю я, входя вслед за ней.

Удар набитым землей чулком приходится именно туда, куда надо, чуть выше уха (так считают судебные эксперты). Электра тяжело, но без шума валится на бухарский ковер. Она в нокауте. Если верить специалистам, она очнется минуты через две, а в голове у нее просветлеет чуть позже.
Как раз хватает времени, чтобы укрепить веревку на крюке люстры, сделать петлю, перетащить Электру в центр гостиной, надеть на шею петлю и вздернуть ее. Она начинает биться, когда её колени отрываются от пола. Руки инстинктивно хватаются за веревку. Но ей удается только оцарапать шею своими ведьминскими когтями. В те несколько секунд, пока ее ноги конвульсивно отплясывают джигу, наши глаза — её навыкате и мои, исполненные ужаса от собственного поступка, — буквально впились друг в друга, и мне кажется, что, кроме боли и смертной тоски, я читаю в них какую-то смиренную признательность, даже понимание и прощение. Но, думаю, здесь я преувеличиваю.
Когда носки её кривых ног замирают в тридцати метрах от пола, я двойным узлом привязываю второй конец веревки к ручке двери. Веревка держи, крюк тоже. Хотя теперь всё равно.
Я опрокидываю испанский табурет рядом с носками её ног, стараясь ни до чего не дотрагиваться и ничего не стирать. Только протираю ручку двери - единственное, до чего коснулся в этом доме.
Но сделано еще не все. Дома я высыпаю в цветочный горшок землю, взятую из него, простирываю чулок и кладу в грязное белье вместе со вторым. Выбрасываю окурок в мусорное ведро, мою стакан и пепельницу.
Но только усевшись в горячую воду понимаю, что всё кончено и что я стал убийцей. Я задрожал и облился потом, но вода успокоила меня, смыв предательский пот. Зрение вновь стало острым, я вновь обрел способность рассуждать и заниматься самоанализом.

Я только что совершил предумышленное убийство, как бы на него ни смотреть. Простая и очевидная истина. Однако то, что я говорил Электре, такая же истина — я ненавижу насилие и не могу совершать акты насилия. Скажем, почти не могу.
Я уверяю себя, что взорвался, как адское устройство, по воле обстоятельств — ревность, ненависть к похождениям Эмильены, вторжение ОТЦА, моя неспособность действовать, вмешательство Электры, её невыносимое шипение, острое осознание того, что она в первый и последний раз в жизни находилась в моей власти, её бесстыжие приглашения (нет, будем честными, когда она предложила себя, то была уже приговорена), угроза, которую она всегда представляла бы для меня.
Нет, и это не все. Смерть Электры была делом случая. Не приди она сегодня вечером, она была бы жива. Она умерла вместо Эмильены. Я хотел убить Эмильену, а не Электру. Но Эмильены в нужный момент под рукой не оказалось, и я заменил её первой же встречной — первой встречной, бывшей абсолютным символом всего того, что ненавижу в Эмильене. Боже! Я не могу удержаться от смеха. И смех оставляет горечь во рту. Я ничего не стою и в качестве убийцы. Не в силах прикончить жену, следователь убивает её лучшую подругу. Можно сдохнуть от смеха. И после этого я еще осмеливаюсь выпытывать у своих возможных преступников рациональные мотивы их поведения, вызнавать, почему они убили! С ума сошли не убийцы, а следователи, если считают, что можно убивать рационально, по известным мотивам, по логике, по ощутимым понятным причинам, которые легко занести в протокол допроса.

Несмотря на преступление и отсутствие Эмильены, я засыпаю, как ребенок.
Но спать долго не пришлось. В два часа ночи меня будит встрепанная взволнованная Эмильена.
Мой первый рефлекс абсурден — меня охватывает панический страх. Мне кажется, что надо мной склонилась Электра и кричит прямо в ухо. Этот страх не лишен основания. Сегодня ночью Эмильена похожа на Электру, Электру молодую, с гладкой и аппетитной плотью, с некрашеными темными волосами. Через несколько лет Эмильена станет копией своей подруги, и эта ночь уже наградила ее сходством, усиленным землистым цветом лица, налитыми кровью глазами, искаженным ртом и подрагивающими веками.
— Электра умерла! Электра умерла! — повторяет она. — Проснись, Жан, проснись!
Словно Электра оживет, если я проснусь. Наконец я повинуюсь, сажусь и даже спускаю ноги с кровати.
— Сядь и объясни мне все спокойно, — говорю я, протирая глаза. — Что еще случилось?
Она рассказывает путано и с повторами, но главное сказано — по крайней мере, мне так кажется вначале. Она нашла Электру в 11.30 вечера (мы разминулись на полчаса), потеряла сознание, потом явилась полиция, задержала её на два часа, а потом отпустила. К ужасу, что она нашла Электру повесившейся на люстре, примешивается негодование, что её, жену следователя, держали целых два часа, несмотря на гневные протесты.
— Надо было предупредить меня сразу после вызова полиции, я бы тут же вмешался.
— Полицию вызвала не я! Кажется, этим занялись соседи. Когда я увидела её висящей на люстре — она так её любила, — то, похоже, закричала и упала... Это, наверное, переполошило соседей... Другого объяснения не нахожу.
Меня взяло сомнение.
— Почему столь поздний визит?
— Не знаю, хотелось поговорить с ней, объясниться...
— Но ты мне сама сказала, что она находится на лечении сном. Как ты вошла к ней?
— У меня есть ключ, как у нее мой! Мы давно так уговорились. Ах нет, в действительности я хотела показать господину Ван Шпрунтцу Ван Донгена Электры. Он обожает голландскую живопись.
— Значит, ты была с ним?
— Ну да, я же тебе сказала.
Это меняет всё. Зная, что ее подруга в полном отпаде в клинике, Эмильена не находит ничего лучшего, как потрахаться со своим голландцем в пустой квартире. Неудача, она натыкается на труп подруги. Потом прибывает полиция.
— Но тебя полиция отпустила, и ты вернулась домой.
Она распрямляется, как пружина.
— И это все, что ты можешь сказать? Электра умерла при ужасных обстоятельствах, полиция допрашивает меня целых два часа, Ван Шпрунтц задержан...
— Послушай, — говорю я, вставая и направляясь в ванную. — В этот час ничего сделать нельзя. Вернее, одно. Проглоти это и запей водой. А завтра решим, как быть.

6. Пятый допрос

Являюсь на работу с опозданием из-за посещения комиссара и короткого разговора с прокурором Республики. Недовольные выражения их лиц красноречивее слов сообщают о неприятностях, связанных с этим делом. Подозрительное самоубийство. Компаньон находился на месте преступления с клиентом-любовником. Отягощающее обстоятельство — полицию вызвали не моя жена, не Ван Хренятина, а соседи.
Полицейские нашли покойную на полу — Ван Штрумпф снял её с люстры (неловкий поступок, который свидетельствует о его невиновности, подчеркиваю я, не встретив ни малейшей поддержки), — а Ван Донген лежал на кровати в спальной (что также ничего не доказывает, сообщил я тем же добродетельным тоном, хотя кое-что это доказывает — Эмильена и Ван Штукен понеслись прямо в спальню, даже не заглянув в гостиную, где висела Электра).
Грязное дело, весьма грязное дело, свидетельствуют выражения лиц облеченных властью чиновников. Каждый из них с жалостью и едва скрытым презрением смотрит на меня. Я их понимаю. Не очень-то подходит следователю быть женатым на женщине, замешанной в гнусном убийстве, закамуфлированном под самоубийство. К тому же, сообщает мне комиссар, свидетели рассказывают о жуткой ссоре компаньонов накануне, причина которой неизвестна.
Уходя из дома, я не стал будить Эмильену. Пробуждение у нее будет тяжелым.

Возвращаюсь к работе. Обвиняемый смотрит на меня со спокойным вызовом, который мне так еще и не удалось принять. В конце концов, клиент у меня не такой уж неприятный. Непонятный, но не неприятный. Никаких заявлений прессе, никакого адвоката, никаких неоправданных требований. Что он сказал бы, узнав о моем поступке? А мадам Жильбер... Я сдерживаю улыбку. Вчера я еще был невиновен. Происшедшее кажется мне адской махинацией. И самое худшее в том, что я здесь в общем ни при чем... Кто мог предвидеть, что Эмильена и её толстый мудак-голландец понесутся трахаться к Электре? Наверное, я... Я знаю Эмильену. Выбор места был ограничен. Эмильена любит устраиваться с удобствами...
Честно говоря, обстоятельства сложились очень странно, а главное — сами по себе.
Мадам Жильбер покашливает. Я с извинением улыбаюсь обвиняемому и секретарю и возвращаюсь к прошлому.
— Скажите, — спрашиваю я обвиняемого, наклонившись вперед, — когда вы убили свою жену, вы действительно хотели её убить?
Мой вопрос застает его врасплох.
— Конечно. Ведь она была моей женой!
Конечно. С одной стороны, ему сопутствовала удача там, где она отвернулась от меня, поскольку я убил двойника Эмильены. С другой стороны, он в тюрьме, а я нет.
— Не скрою, мы допросили ваших знакомых. Все они без исключения описывают вас как человека здравомыслящего, уравновешенного, любезного, умного. Доклад психиатра рисует вас таким же. Однако ваша сотрудница намекнула на супружеские трудности, хотя ничего не уточнила. Похоже, вы жаловались, не произнося ни слова жалобы.
— У меня нет привычки хвастаться своими неприятностями перед публикой, — гордо заявляет обвиняемый.
— Однако вы сделали именно это, разложив жену по банкам для варенья.
Ибо мы постоянно возвращаемся к одному тому же. Издевательства, пытки —это бывает. Ужасно, но не так уж редко. Но почему банки? Почему бы их не припрятать получше? В этой театральной постановке кроется тайна. Она частично рассеялась, но я по-прёжнему не знаю, почему совершил убийство он.
Со вчерашнего вечера, с прошедшей ночи мне кое-что открылось. Даже психически здоровый человек может убить без особых причин, просто и объяснимо. Я стал посвященным. УБИТЬ НЕ ТРУДНО. Мы с обвиняемым разделяем тайное знание. Хотя он и не знает этого, но частично стал моим сообщником.
— Вы должны были её сильно любить, чтобы обработать таким способом, - говорю я.
Мой вопрос приводит его в легкое замешательство.
— Скажем так, обработка, которой я её подверг, соответствует моему разочарованию.
Опять стена. Он больше ничего не скажет.
— Вижу необходимость прибегнуть к тщательному обыску вашего жилища, — заявляю я.
Его замешательство еще больше, чем от предыдущего вопроса.
— Вы всё перевернете вверх дном! К тому же это вам ничего не даст! Что вы собираетесь найти? Орудие преступления? Доказательства тому, что я сделал? Напоминаю, я вам все сказал, предоставил все доказательства. Что вам может дать обыск?
— Мне одному предоставлено судить о его своевременности, — холодно произношу я.
Он покорно пожимает плечами.
— В конце концов, если это вас развлекает... Это называется выбрасыванием денег налогоплательщиков в окно.
Впервые он шипит. Он ищет столкновения. Интересно. В какую болевую точку я попал, сам того не ведая? Любопытна эта внезапная интуиция, родившаяся во мне после того, как я совершил убийство. Не могу объяснить причины, по которым я решил провести обыск. Однако покорность обвиняемого меня не обманывает. Похоже на неумелое и запоздалое желание скрыть подлинное беспокойство. Каких открытий в саду или подвале он опасается? Новых трупов? Но разве не он сам сообщил об убийстве других женщин, хотя не удалось найти ни малейшего подтверждения этим преступлениям.

Когда я собираюсь отправиться домой, раздается телефонный звонок. Прокурор Республики просит меня зайти к нему в кабинет.
Он принимает меня без свидетелей и с участием в голосе сообщает, что открыто следствие против X. по поводу подозрительной смерти Электры и что он поручил вести его одному из моих коллег, следователю Брийару.
— Превосходный выбор, — киваю я. — Кроме того, должен заявить, господин прокурор, что ни я, ни моя жена не потерпим никакой снисходительности. Напротив, мое особое положение требует от меня строжайшего подчинения Закону.
— Это делает вам честь, — торжественно подчеркивает прокурор.
Он почти смущен тем, что вызвал меня.
— Я в полном распоряжении господина Брийара, — добавляю я.
— Не сомневаюсь, дорогой, не сомневаюсь. Из достоверных источников знаю, что он пока не собирается предъявлять обвинение. Ваша жена и её, гмм, клиент будут допрошены в качестве свидетелей. И всё до производства вскрытия.
— Понимаю, — говорю я тоном ничего не понимающего человека. — Мое почтение, господин прокурор.

— Насколько я знаю по слухам, — сообщаю я Эмильене по возвращении домой, — тебе обвинения предъявлено не будет. По крайней мере, сейчас.
Она дрожит то ли от ярости, то ли от страха. Не знаю. Со вчерашнего вечера произошли странные изменения и в физическом облике Эмильены, и в чувствах, которые я питаю к ней. Ее сходство с
Электрой оказалось не обманом, не миражем, вызванным её паникой и моим сонным состоянием. В одну ночь, на моих глазах, она переступила роковой барьер сорока лет. Однако она по-прежнему хороша — полные сладострастные формы, тонкие черты лица, кожа... Изменения, которые я наблюдаю, относятся к пустякам. Слишком застывший взгляд, какая-то неловкость верхней части тела и лица, излишний макияж, чтобы скрыть бледность.
— Невероятно, — бормочет она. — Моя лучшая подруга кончает самоубийством, а меня отправляют в тюрьму.
— Ты не в тюрьме, — тихо напоминаю я.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Просто я уверен, что ты никак не замешана в смерти Мартины, прости, Электры. Но у меня нет уверенности в твоем так называемом бизнесмене. Я его не знаю.
— Этот так называемый бизнесмен является известным арматором, дарителем произведений искусства музею Гронинген. К тому же он абсолютно честный человек.
— Тем лучше. В этом случае ему не составит никакого труда обелить себя. Но совет свой не снимаю. Даже если он тебя трахал, побыстрее отойди в сторону.
— Даже если ЧТО? — я не узнаю голоса Эмильены в этом вопле.
— Даже если он тебя трахал, — повторяю я. — Я понимаю, что ты считаешь меня дураком, это полное твое право, но будет ошибкой считать таковыми следователя и полицейских. Выслушай меня внимательно. Я даю тебе свой самый лучший совет. Не лги им. Особенно если ты невиновна. Никогда не лги.
— И ты...
— Помолчи. «Да, господин следователь. Я поддерживала внебрачные связи с Ван Штрумпфом. Ну и что? И с Эдуардо, и с прочими. Об этом известно всем. И ничего не значит. Есть женщины, которые улыбаются и обмениваются пожатием рук, а я раздвигаю ножки, это почти так же быстро, а приносит куда больше».
Несмотря на кажущееся спокойствие, я вынужден замолчать, в груди у меня тесно, в висках гудит. Мне надо несколько секунд, чтобы отдышаться. Эмильена не шелохнулась. Она растерянно смотрит на меня, губы её побелели.
— Боже, — наконец шепчет она. — Боже. Электра ничего не придумала. Это была правда. Всё, что она рассказала, было правдой. Теперь я знаю это. И когда думаю...
— Перестань думать об Электре, — прерываю я её почти нормальным голосом. — С Электрой покончено. Подумай о себе. Только о себе.
Я встаю и выхожу из комнаты спокойным шагом, пытаясь совладать с головокружением. Закрыв дверь, я буквально бросаюсь в ванную и наливаю себе горячей воды. Мне надо прийти в себя. Она в шаге, в шажке от истины. Я увлекся, а теперь, считая, что ситуация у меня под контролем, снова оказался в непредсказуемом положении. У Эмильены немало недостатков, но она далеко не идиотка, если не считать заблуждения по поводу меня. Она увидела, вернее, подметила во мне кое-что, чего не знала, о существовании чего даже не подозревала (ничего удивительного, потому что несколько дней назад и я не подозревал об этом кое-чем). Старый парадокс о невероятном и невозможном. В это мгновение попытка задушить и содомизировать Электру не кажется ей столь невероятной. Стоит поэкстраполировать, и можно домыслить остальное.
Неприятность в том, что Эмильена, всегда считавшая меня ни на что не способным, теперь считает способным на всё. По-человечески понятно, но меня не устраивает.

Она входит в ванную, я оставил дверь приоткрытой. Мне трудно прочесть, что написано у неё на лице, оно совершенно невозмутимо, но по правде, мне все равно, ибо я знаю, что за мысли роятся в её всё просчитывающей голове. Страх, гнев, любопытство. Стыд? Нет, я захожу слишком далеко.
Она садится на край ванны и скрещивает руки под грудью. Я снова вижу Эмильену, прекрасную и желанную Эмильену, чуть-чуть вызывающую, с нежностью в устремленном вдаль взоре.
— Я никогда никого не убивала, — тихо произносит она.
Значит, она сообразила. Я улыбаюсь ей.
— Боже, — говорит она, вновь бледнея. — Я надеялась, что ты отрицательно покачаешь головой, обругаешь меня, изобразишь удивление, возмущение... Это правда? Ты её убил?
— Правда или нет, если ты веришь в это, какой смысл протестовать. Самое интересное то, что ты считаешь меня способным на это.
Она задумчиво опускает голову.
— Я никогда не видела ничего более ужасного, — продолжает она. — Я не могу поверить, что это сделал ты. Это так дико... и так бесполезно.
Она сама находит логические доводы в подтверждение своей интуиции. Она на верном пути.
— Да, почему?
Мы долго смотрим друг на друга, не произнося ни слова.
— Этот кто-то мог быть лично зол на Электру. Он мог убить ее, чтобы свалить вину на другого. К примеру, на меня.
— Действительно, — киваю я. — Это возможно.
— Но кто мог знать, что я направляюсь к ней? Я и сама не знала этого. Я действовала буквально по вдохновению.
— Быть может, кто-то знает твои вдохновения, — в моем голосе звучит недоумение.
Глаза её сверкают. Она хмурит брови.
— Не доводи меня до крайности! — вдруг вопит она, теряя сдержанность. — Трус! Нет, я не верю, что ты мог убить мою дорогую Электру, но хорошо тебя знаю — ты вполне способен воспользоваться её смертью, чтобы помучить меня! Таков твой способ мщения. Жалкий и мелочный, как и все, что исходит от тебя. Ты мне отвратителен, отвратителен! Погляди на себя в этой горячей воде! Не будь ты жалким типом, думаешь, мне захотелось бы искать, с кем переспать?
Вопрос требует размышления, хотя и задан в запале гнева. Требовал бы размышления, если бы я давно не ответил на него.
— Откровенно говоря, да, — говорю я. — Я долго думал, что это из-за меня. Теперь я знаю, ты создана таковой, а я здесь ни при чем. Ты бы поступила так же с любым мужчиной. Единственна разница между мной и остальными состоит в том, что я остался. Что превращает меня, как ты правильно подметила, в жалкого типа.
Она вдруг вскакивает, словно я ударил её. Я думал, она выскочит из ванной, хлопнув дверью, но она схватила электробритву, которой я почти не пользуюсь, включила её в розетку и наклонилась надо мной, держа в нескольких сантиметрах о воды.
— Что произойдет, если я её брошу? — спрашивает она дрожащим голосом.
— Я умру, ты будешь обвинена и осуждена.
— В каком-то смысле ты опять бы выиграл, - говорит она, включая и выключая бритву кнопкой. — Может, и стоит так сделать.
— Нет, — мой голос спокоен. — Ты слишком любишь уют. А тюрьмы вовсе лишены уюта. Но конце концов, если сердце тебе подсказывает...
Я вырываю бритву из ее рук и делаю вид, что опускаю в воду. Она испускает пронзительны вопль.
— Погоди!
Я отпускаю бритву. Она раскачивается на проводе у стены, до странности напоминая Электру
— Боже, — стонет Эмильена, падая на колени ванны. — Что случилось? Если тебе было плохо, почему ты не сказал об этом раньше? Почему ты меня так ненавидишь?
Ответ настолько банален, что я молчу. Впрочем, возможно, я уже не тот безвольный влюбленная дурак, каким всегда был. Однако я до странности взволнован, видя, как она растеряна.
— Я очень зол на себя, если разочаровал тебя, - произношу я, почти не шипя.— А теперь хочу, чтобы ты оставила меня. Завтра предстоит тяжелый день. И тебе, и мне.
Самое странное в том, что мы не меняем привычек. Мы спим рядом друг с другом, как все или почти все ночи последние десять лет.
Среди ночи я вдруг просыпаюсь. Я вдруг прозрел. Думал, что она дорожит мною, когда с ужасом вскрикнула, увидев, как я готовлюсь бросить бритву в воду. Невероятная ошибка в суждении. Не мысль о моей смерти ужаснула ее, а мысль с оказаться в тюрьме.

7. Подготовка обыска

Почти всё утро посвящаю изучению плана дома обвиняемого от подвала до чердака, не забыв и об огромном саде.
Если обыск ничего не даст, приступлю к точному воспроизведению обстоятельств убийства, но прежде всего хочу набрать побольше козырей, чтобы отбросить недоговорки, ложь и выпады обвиняемого. Хоть я и стал убийцей, но не перестал быть следователем.
Мадам Жильбер горит бóльшим желанием, чем я, посетить дом обвиняемого. Её толкает не патологическое любопытство — уверен в этом. Она, как и я, ненавидит кровь и насилие. Тогда почему? Она чувствует, что следствие подходит к решающей точке.
Сразу после полудня меня вызывает прокурор.
— Брийар только что сообщил мне результат вскрытия, — говорит он, — и мне хотелось — с его согласия — ознакомить вас с ним.
— Доклад окончательный?
— Да, почти окончательный. По всему, похоже, речь действительно идет о самоубийстве.
— Есть что-нибудь подозрительное?
— Нет, ничего, кроме этого синяка... Шея немного поцарапана.
— Она пыталась освободиться от петли?
- Да, но вы же знаете, это ничего не значит. Рефлекторный акт. Кстати, он только подтверждает предположение о самоубийстве. Если она оцарапала себя, значит, руки у нее были свободны, и она находилась в сознании в момент, когда оказалась... подвешенной.
— Справедливо. Значит, самоубийство. Это успокоит жену.
- Ладно, дружище, — говорит он, похлопывая меня по руке и плечу и провожая до двери кабинета. — Ну ладно, позвольте сказать, что я восхищен вашим... хладнокровием.
- В наши времена общего падения нравов тот факт, что замужняя женщина имеет любовников, не обязательно доказывает, что она убийца, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.
Он скромно краснеет.
— Я не заставлял вас это говорить, не заставлял.

Вторая половина дня тянется как резина. Я занимаюсь мелкими делами, привожу все в порядок, допрашиваю мошенника, болтаю в коридоре, готовлю новый допрос обвиняемого — подготовка сведена до минимума, поскольку мне неизвестен результат обыска.

Возвращаюсь домой, так и не дождавшись звонка полицейских. Эмильена сидит дома вместе с Эдуардо.
Вид у них обоих далеко не веселый. Отлично их понимаю. Радоваться нечему — Эмильене, возможно, предъявят обвинение, а голландец сидит под стражей. К тому же их мучит смерть Электры, ведьмы их крохотного мирка.
- Я принес вам утешительные вести, — произношу я.
Эмильена розовеет и вскакивает, лицо и тело у неё подрагивают. Очаровательное и почти девственное видение, напоминающее мне о прошлых днях. Скорчившийся в углу софы Эдуардо приподнимает тяжелые веки. И я снова не могу не удивиться: неужели Эмильена переспала с этим!
- То, что я скажу, пока еще секрет. Надеюсь на вас, никому ничего не говорите до официального сообщения. Согласно докладу медэксперта сомнений в самоубийстве бедняги Электры нет. Вашего клиента вскоре освободят, а следователь закроет дело по отсутствию состава преступления.
Эдуардо возвращается к жизни. Может, он надеется продать миллиардеру очередную гнусность. Я бы на его месте особых иллюзий не питал.
— Я устал, — говорю я.—Долгий день. Пойду приму ванну.
Я бросаю красноречивый взгляд на дверь. Эдуардо ничего не замечает — он снова во власти надежд. Мне не хочется быть грубым, но терпению моему пришел конец. Эмильена обрела сверхчувствительность, понимает мое состояние и выпроваживает карлика без особых церемоний.
— Увижу вас завтра в галерее, Эдуардо, — говорит она, буквально волоча его к двери. — Не волнуйтесь. Всё устроится.
Эмильена является ко мне, когда я уже сижу в воде. Это становится привычкой.
— Мне не очень нравится выражение твоего лица, — сообщает она. — Похоже, ты лопаешься от смеха, зная что-то, что никому не известно.
— Ничего нового, Эмильена. Вот уже долгие годы, как меня одного смешат многие вещи. Просто сейчас ты очень восприимчива к состоянию моего духа.
— Это правда, что мне больше нечего бояться?
В это мгновение раздается телефонный звонок.
Она выходит, чтобы снять трубку. Я встаю, вытираюсь, надеваю халат. Либо ее голландец, либо...
— Тебя, — говорит она, протягивая мне трубку.
Чиновники префектуры. Они что-то нашли в доме.
— Где?
— В маленьком погребе, под грудой дров. Оригинально.
— Еду.
— Ты уезжаешь? — спрашивает Эмильена.
— Ненадолго. Час или два. Ужинать буду дома. А ты?
— Конечно, дома. Почему ты думаешь, что я поступлю иначе?
— Ничего. Пустяки.
Как только я уеду, она бросится к своему голландцу. Не потому что она втрескалась в него, в этом я уверен, просто у него на руках главный козырь — чековая книжка. Разве мне, глупенькому следователю и любителю классики, сравниться с ним?

План дома обвиняемого, исполненный на миллиметровке, мало соответствует истине. Дом велик и очарователен. Длинный, трехэтажный, увитый плющом. Он растворяется в природе. Место, где приятно провести старость в окружении детишек и любящей жены. У архитектора по ландшафтам бездна вкуса, но я не ожидал увидеть такое чудо. И это сказочное местечко никак не вяжется с убийством и банками для варенья.
Полицейские проводят меня через дом в погреб и показывают узкую яму.
Поленья отодвинуты в сторону и уложены вдоль стены.
— Это было там, — слова полицейского излишни.
Что можно увидеть в этой неглубокой яме, длина и форма которой говорят, что здесь лежало тело крохотных размеров.
В погребе пахнет сыростью, древесиной и селитрой. Ничего зловещего.
— Это всё? — спрашиваю я.
— Пока больше ничего. Похоже, речь идет лишь об одном теле. Сначала решили, что кое-что есть и в парке. Но это оказалась собака. Мы нашли челюсть.
— А здесь было... что-нибудь... что можно определить?
— Конечно, — отвечает один из полицейских. — Сразу стало понятно, речь идет о женщине. Не хватало рук, части лица, грудей, половых органов и кое-чего еще, но остальное было, если можно так сказать, в полной сохранности.
— Идентифицировать можно?
— Безусловно, господин следователь. Цвет волос, рост, примерный возраст... Это, конечно, жертва.
— Благодарю вас, господа. Если можете, поищите в бумагах обвиняемого все, что относится к жертве.
— У вас есть какая-то идея, господин следователь?
— И да, и нет. Ощущение...

Когда я возвращаюсь, Эмильена дома. Она даже успела снять макияж, вероятно, чтобы я поверил в то, что она не выходила из квартиры. Не могу не спросить себя, добилась ли она цели, посетив голландца, хотя теперь её хитрости и уловки почти не трогают меня.
— Иди сюда, — говорит она, хлопая ладонью по софе рядом с собой. — Нам надо поговорить. Со вчерашнего вечера и после всех этих ужасов у меня возникло ощущение, что между нами кое-что изменилось. К лучшему, как я считаю.
Ну и ну. Я вижу лишь одну причину её оптимизма. Голландец уступил. Эдуардо и Эмильена добыли чек.
Я сажусь и скидываю обувь. В конце концов, почему бы не закончить на приятной ноте?
Её ладонь бродит по моему бедру.
Потом дает понять, что ей хочется заняться любовью, но предпочитает, чтобы инициативу проявил я. Чтобы доказать ей, насколько я привязан к ней, даже если не верю в её ложь. Быть может, у меня совсем извращенные мысли, но чья здесь вина? А может, ей хочется увериться в силе своего обаяния, в своей власти надо мной? Откуда мне знать?
Я совершенно не в силах ответить на ее призыв. Не могу отогнать от себя посторонние мысли. Цинизм и лицемерие имеют свои границы. Меня переполняют видения, накладываясь друг на друга. Яма в погребе, последние подрагивания Электры, стонущая под громадным голландцем Эмильена, получающая удовольствие от его розовой кожи и рыжих волос.
— Увы, — говорю я наконец. — Я выжат, как лимон. Лучше отправиться спать...

8. Шестой допрос

Обвиняемый вроде по-прежнему выглядит хорошо и нормально. Но меня не обмануть.
— Почему вы солгали по поводу тела? — я задаю вопрос в лоб.
Он улыбается со смущенным видом.
— Истина в том, что мне не хотелось, чтобы в мои владения врывались десятки полицейских с бульдозерами. Вы видели мой дом? Вы должны меня понять.
Действительно. Даже если объяснение не отражает правды, оно выглядит правдоподобно.
— Должен вас успокоить. Ваш дом и парк в полной неприкосновенности, за исключением нескольких ям в земле диаметром не более двух сантиметров.
— Я вам очень признателен, господин следователь.
— Не за что. Наши службы работают по последнему слову науки и техники. Вы продолжаете утверждать, что убили ее именно тем способом, о котором заявляли раньше?
Опять кивок головы.
Некоторые исследования по психологии поведения подчеркивают, что большинство людей (во всяком случае, правшей) смотрят влево, когда лгут. Главное в моей работе — выслушивать ложь, но такое поведение никогда не казалось мне истинным. Некоторые чешут кончик носа, другие моргают, третьи то закидывают ногу на ногу, то ставят их нормально, бросают взгляды на адвоката (даже если он сидит справа), а некоторые не выдают себя никакими движениями.
Обвиняемый относится к последней категории лжецов. Однако во мне растет убеждение — обвиняемый лжет. Но никак не могу понять, какова причина этой лжи.
— Вам известно, что вскрытие установит точную причину смерти?
— Может быть, да, господин следователь, а может быть, нет.
— Закончим на сегодня. Я вызову вас, как только получу результаты вскрытия и в зависимости от этих результатов. Вы хотите что-нибудь добавить?
Он смущен, готов что-то сказать. Но его колебания долго не длятся. Он берет себя в руки, подписывает протокол, составленный мадам Жильбер, не читая и даже не глянув на него, затем выходит в сопровождении охраны.

Некоторое время я продолжаю сидеть за столом, мысленно вспоминая, как развивалось дело. Целая череда странностей и противоречий. Не считая еще не поступившего отчета эксперта. Я подозреваю, что психиатр попал в расставленную обвиняемым ловушку, что с экспертами случается довольно часто, когда приходится сталкиваться с более умными клиентами, чем они сами. Поступки сумасшедшего, которые разоблачает человек спокойный и уравновешенный? Эксперт, похоже, ждет, что у обвиняемого начнется характерный приступ безумия, чтобы снять все сомнения, но я понимаю всё иначе. Мне нужен этот доклад. Я отказался от того, чтобы составить собственное мнение. Мне нужно решение постороннего специалиста...

Несмотря на вчерашний вечерний звонок, прокурор не смог принять меня утром. Он ждет меня в кабинете в три часа дня. У него недовольное лицо. Снова на столе лежит доклад о вскрытии Электры — я узнаю его по желтой обложке. Но он, похоже, толще, чем в прошлый раз. Может, мне кажется.
— Боюсь, что вчера был слишком оптимистичен, мой дорогой, — сразу произносит он.
Я молчу, но пытаюсь придать физиономии столь же угрюмое выражение, что и у него. И чувствую, мне это удается без труда.
— Доклад... был не так полон, как я считал. Вы знаете нашего нового медэксперта?
— Которого?
— Ну этого, последнего, маленького гения, о котором все говорят...
— Да, конечно.
— Ему пришло в голову провести тщательный анализ земли с черепа... жертвы, и он наткнулся на кое-что странное. Земля вроде не относится к тем, что встречаются в округе. Точнее, она смешана в определенной пропорции с искусственными удобрениями, предназначенными для использования в бытовых условиях, эта земля из цветочного горшка.
— Значит, ей по голове ударили цветочным горшком?
— Нет, у нашего Шерлока Холмса иная идея — носок или чулок, что-то длинное, набитое землей могло послужить в качестве дубинки.
— Значит, ее ударили, когда она висела?
— Нет, она потеряла сознание от удара, поскольку, похоже, пришла в себя, когда её... вздергивали.
— Понятно.
— И тут мы подходим к главному в рассуждении нашего медэксперта. Этот молодой врач —автор известной работы о разрывах сухожилий и мышц. Он неоднократно наблюдал у множества повешенных, что мышцы шеи и сухожилия рвутся, надрываются и растягиваются по-иному в зависимости от того, что тело или... жертва бросается сама с лестницы, со стула или даже с табурета. Скажем так, отношение между растягиванием и разрывом волокон в каждом случае разное. Так мне сказали.
— Значит, было убийство, — твердо говорю я.
— Да, было убийство. Всё говорит об этом. Слишком мало разорванных и надорванных волокон. Следователь Брийар, получив результаты, сообщил мне о намерении предъявить два обвинения.
— Моей жене и её клиенту?
— Да. Я этим очень огорчен. Вы понимаете, что таким образом ваша жена соучастница, но это еще не говорит о её виновности...
— Я сам следователь, господин прокурор.
— Простите меня, — сказал он, пожимая мне руку. — Все это так неожиданно, так ужасно, так невероятно... У меня в голове все перепуталось. Чтобы такое произошло у нас...
Это еще хуже для него, и я понимаю его. Он разозлен на своего слишком блестящего медэксперта...

— Эти дураки снова арестовали Ханса! — сообщила мне растрепанная Эмильена.
— Ханса?
— Да, моего клиента!
«Наш» уже стал «мой». О бедняге Электре уже забыли. Неужели только я и Брийар будут еще помнить о ней?
— Я только что видел прокурора, — говорю я. — Следователь вскоре предъявит обвинение и тебе. Медэксперт установил, что было убийство. Электру убили.
— Неправда! — кричит Эмильена.
— К несчастью, правда. Все свидетельствует об этом. Не буду утомлять тебя деталями.
— Но кто же это сделал?
— Следователь считает, что это сделали вы с голландцем.
— Но почему? Почему? Зачем нам было это делать?
Она в растерянности хватается руками за голову.
— Ты требуешь от меня слишком многого. Хочешь что-нибудь выпить?
Она пожимает плечами и ходит по комнате кругами. Странно, что она перестала подозревать меня. Однако именно сейчас самый подходящий момент вспомнить о своих подозрениях. Быть может, она никогда всерьез не считала, что я могу убить Электру. В конце концов, она придет к этому. Чуть раньше, чуть позже... Полицейские явятся с обыском завтра. Когда адвокат скажет ей о том, что земля из горшка с геранью идентична той, которой оглушили Электру, или найдут грязный (или выстиранный) чулок, на котором остались частички этой самой земли... Тогда она поймет.

Я соображаю, что прокурор, сообщив результаты вскрытия, дал мне возможность действовать. Только я, хороший муж, могу высыпать землю из горшка или сжечь все чулки Эмильены... Хороший муж поступит именно так, чтобы уничтожить улики. А разве я не идеальный образец хорошего мужа?
Потом понимаю, что мысли прокурора были еще тоньше, — он дал мне право на выбор. Мне решать, либо я раз и навсегда избавляюсь от Эмильены (только ничего не трогать, словно он ничего мне и не говорил), либо отделываюсь от улик, чтобы сохранить Эмильену.
Странно, думаю я, наблюдая, как она в истерике мечется по гостиной. Наконец я добился желаемого. Стал абсолютным хозяином её судьбы, а одновременно и своей. Однако я далеко не удовлетворен. Во всём этом есть что-то незавершенное. Быть может, от того, что она не знает — пока, — с какой легкостью я могу уничтожить или спасти её, а когда узнает, будет уже поздно.
— Что со мной станет? — бормочет она, как бы подтверждая мои мысли. — Что со мной станет? Безумие! Безумие! А ты смотришь на меня и ничего не делаешь! Боже, что мне дает то, что я замужем за следователем!
— Если ты вышла за меня замуж с целью безнаказанно совершать преступления, — я буквально шиплю, — лучше было бы стать женой мафиози или адвоката по грязным делам.
— Прости меня,— говорит она униженно (она перестала быть сама собой),— ничего не знаю, ничего не понимаю... Ты должен мне помочь, Жан. Помочь понять. Я знаю, что не убивала, как, впрочем, и Ханс... Кто-то другой... Вор, бродяга... Не знаю. Твоя профессия видеть, что люди лгут, а ты видишь, я говорю правду!
— К сожалению, и я не безгрешен,— мой голос печален. — А с тобой я уже давно не знаю, чему верить... Но факт есть факт — мне не очень понятно, зачем тебе надо было убивать свою подругу...
— А, ты согласен!
— Что случится с галереей?
— Ты знаешь, она составляла всю её жизнь... Она несколько лет назад оформила у нотариуса какую-то бумагу, по которой ко мне отходило все, если с ней что-нибудь случится. У неё нет семьи... Тут никаких проблем не возникает.
— Напротив, проблема возникает. Для полицейских это подходящий мотив. Я знаю их. Им стоит только начать копать.
Она падает на софу.
— Боже, я никогда не задумывалась об этом! В бумаге отражен и обратный случай — если что-то случится со мной...
- Неприятность в том, что умерла Электра, а не ты.
Мне не удалось скрыть сарказма. Она вскидывает голову, в её глазах, несмотря на отчаяние, вспыхивает огонек любопытства.
- Мне очень жаль,— говорю я.— Я говорю тебе только то, что скажет следователь. Это самый верный способ вести следствие. Мы достигнем чего-то, если не будем прятать лица.
- Ты прав. Я должна быть готовой. Надо будет объяснить, что галерея всего-навсего визитная карточка, инструмент, а не счет в банке или страхование жизни... Больше забот, чем доходов... Без Электры мне одной не справиться.
Одной, нет. Но, быть может, со своим голландским миллиардером. Именно так подумает следователь. Я же киваю, словно полностью согласен с её суждениями.
- Они... они же не посадят меня в тюрьму?
- Ничего не знаю. Это зависит от следователя. Если он решит держать тебя в распоряжении следствия, твой адвокат может потребовать, чтобы ты оставалась на свободе до суда...
- Суда? Ты хочешь сказать — трибунала! Но это же дикость!
- Мы еще не дошли до этого. На твоем месте я бы постарался заснуть. Чтобы твоя встреча со следователем прошла в наилучших условиях. Поверь, первое впечатление на следователя играет важную роль. Если ты спокойна, логична, если его вопросы не приводят тебя в замешательство, возможно, ты убедишь его в своей правоте.
Она послушно встаёт, целует меня в щеку и отправляется в спальню. На пороге она оборачивается.
- Ты... ты не хочешь пойти со мной? — у нее голос девочки.
- Я скоро приду, — отвечаю я. — Мне надо еще подумать. Прими таблетку снотворного, если не поможет, прими две.

9. Седьмой допрос

Когда обвиняемого вводят, я еще не знаю результатов вскрытия его жены. Однако уверен, ответ решит дело, поскольку новый медэксперт уже доказал — он талантлив и кропотлив в работе.
Впервые обвиняемый выглядит по-настоящему обеспокоенным. Его реакцию можно понять. У него круги под глазами, кожа лица посерела. И хотя на нем та же одежда, она словно обвисла на его теле, потому что он держится по-иному.
Впервые мне не удается встретиться с ним глазами. Впервые у него облик виновного человека. Неужели из-за того, что найдены останки его супруги, ведь еще вчера он держался бодро? Я готов ему поверить.
В упор разглядываю его, чтобы смутить еще больше. Сегодня наконец я начинаю понимать, что за преступление он совершил. Пришлось самому стать убийцей, чтобы проникнуть в тайну этого человека. По крайней мере, мне так кажется. Вскрытие даст только подтверждение.
— Прежде всего хотелось бы услышать, ПОЧЕМУ вы солгали? — спрашиваю я его после нескольких минут молчания.
По выражению лица вижу, его раздирают самые противоречивые чувства. Наверное, берет верх чувство облегчения. Плечи опускаются. Лицо светлеет.
— Значит, вы знаете? — шепчет он.
— Да.
— Я и сегодня не могу объяснить, что на меня нашло... Однако...
— Однако?
— Тогда я ни о чем не думал. Вам трудно представить, как я был раздражен, как мне хотелось заставить ее заплатить... Я говорил вам о вареньях, но было столько всего прочего! Её манера есть за столом, манера наводить порядок в нижней гостиной, ма...
— Понимаю.
— А кроме того, у нее была скрытная, отвратительная манера унижать меня...
— У нее были любовники?
— Нет, так было бы лучше... К несчастью, её интересовал только я. То есть та личность, которую она считала мною. Я больше не мог терпеть. Не мог. Все, что я сказал по этому поводу, правда, чистая правда. Я почти уже решил убить её, когда все и произошло.
— Почти, но не совсем. Позвольте мне сказать, кто вы такой?
— Да, — удивленно сказал он. — Говорите. Кто я такой?
— Вы — ничтожество, жалкий мелкий мошенник.
Я вдруг вскочил, не обращая внимания на оторопелый взгляд мадам Жильбер, перегнулся через стол и влепил обвиняемому сильнейшую пощечину. Он так удивился, что не пытался защищаться.
Я был не в силах сдержать крик.
— Вы мне отвратительны! Мошенник! Вы не убивали ее! Вы не в состоянии кого-нибудь убить! Мне следовало понять это в первый же день! Вы — просто дырка от задницы!
Я хватаю его за ворот и трясу изо всех сил. И чувствую, как мадам Жильбер пытается вырвать его из моих рук. Мне кажется, что я продолжаю кричать. У него с носа упали очки, я потерял свои. В ушах гудит, похоже, слышны другие крики, какой-то смутный шум. Когда я прихожу в себя, обвиняемого в кресле уже нет. Мадам Жильбер стоит рядом. Она взволнована и протягивает мне стакан воды. Я хватаю его и залпом выпиваю.
— Боже, — то и дело повторяет она. — Боже (словно Боже причастен к этой истории). Я чувствовала, что вы устали, господин следователь, что вы переутомились. Боже. Вам надо вернуться домой и отдохнуть. Все кончено. Выбросите все из головы. Надеюсь, продолжения не будет. Он сказал, что не подаст жалобу. Он обещал. Сказал, что все понимает.
Я криво усмехаюсь. Он понимает. Что этот дурак может понимать?
— Отдохнуть, — говорю я. — Теперь у меня вся жизнь сплошной отдых, мадам Жильбер. Вы правильно сделали, что велели увести это собачье дерьмо. И плевать мне, подаст он жалобу или нет.
Она с трудом сдерживается, чтобы не возмутиться моей грубостью, потом опускает глаза и краснеет. Я показываю пальцем на дело.
— И пока вы здесь, выбросите это в корзину. Это следствие никому не нужно и безрезультатно.
Она тихо качает головой из стороны в сторону, не желая противоречить, как медсестра, выслушивающая бред больного.
— Вы считаете меня сумасшедшим? — спрашиваю я. — Думаете, что здесь каждого ожидает нервный припадок? Подождите результата вскрытия. Он поступит вечером или утром. И знаете, что в нём будет? Отсутствие события преступления и возврат дела полицейским. Если только эксперт не потребует заключения в психушку. Этот дурак способен на такое. Хотите пари?
— Отсутствие события преступления в убийстве жены и разрезании ее на куски? — восклицает мадам Жильбер. — Как вы можете утверждать такое, господин следователь?
Похоже, она раздражена, если осмеливается так говорить со мною.
— Вы не слышали, о чем я с ним говорил, мадам Жильбер? Вы думаете, я бредил? Вы не слышали слов обвиняемого? Он действительно нарезал ее на дольки, но НИКОГДА НЕ УБИВАЛ. Всё в этом. Он не способен убить жену, как, впрочем, и кого-либо другого. Это не убийца, а мошенник.
Она оторопело смотрит на меня.
— Да, да, — говорю я. — Это и была его тайна. Он хотел убить. Он медленно готовил свое преступление, но ему не хватило храбрости перейти к делу. Он колебался, колебался, он беспрестанно мечтал об этом убийстве. Надругание, насилие, пытки... Разом отомстить за четыре года унижений, вымышленных или действительных... Теперь вам понятно?
Она сглатывает, медленно кивает.
— Значит, можете понять, когда хотите... Быть может, однажды он бы и прикончил её. Быть может, он был уже готов к этому. И вдруг она внезапно умирает, лишив его разом и ненависти, и возможности совершить преступление. Ужасная, нечеловеческая фрустрация, внезапное исчезновение объекта ненависти... И тогда он убивает повторно. И убивает повторно с удесятеренной жестокостью, поскольку не смог убить её на деле — она ушла из его рук окончательно, нанеся напоследок еще одно оскорбление... Быть может, он уверил себя, что убил по-настоящему... А чтобы окончательно уверить себя в убийстве, постарался попасться, надеясь пойти под суд. Он воспользовался нами, чтобы влезть в шкуру вымышленного убийцы.
— Поэтому он и спрятал останки жены?
— Конечно. Но он был и остался ничтожеством. Даже здесь он не сумел сделать все, как надо. Он, сознательно или нет, оставлял себе дверь открытой...
— А статья 359?
— В этом случае статья 359 не применяется, мадам Жильбер. Сокрытие трупа считается преступлением, если человек умер вследствие убийства или от побоев и ран. Так называемая жертва скончалась либо от инфаркта, либо от чего-нибудь подобного. А в кодексе не предусмотрена статья о пытках трупа. Нет, здесь речь не идет о статье 359.

Через два часа — медэксперт работает не только блестяще, но и быстро — мне вручают отчет: никакого яда и никаких ран на трупе не обнаружено. Но исследование мозга показало, что она умерла от обширного инсульта, который нельзя вылечить, но легко определить, а увечья были нанесены после смерти. Забавная и гнусная деталь — обвиняемый вырвал у нее сердце, считая, что она умерла от инфаркта и что этим он скроет истинную причину смерти, если полицейским всё же удастся отыскать останки...

Когда я возвращаюсь домой, Эмильены нет. Уже нет, должен был бы я сказать. Наконец-то она не в постели художника или клиента, а в кабинете следователя Брийара или в КПЗ.
Наливая в ванну горячую воду, я думаю, что отныне и надолго мне не придется беспокоиться, где она находится.
Полицейские явились с обыском. Не знаю, нашли ли они чулок, но исчезновение горшков с цветами — факт красноречивый.
Завтра же выкину всю дрянь, сотворенную протеже Эмильены, за исключением двух-трех вещичек, к которым привязался. Я сладостно предвкушаю, как примусь разбивать молотком гнуснятину, царящую в гостиной и почти достойную резца Эдуардо. Смотри-ка, Эдуардо... этот карлик-мошенник еще услышит обо мне. Пусть вернет моё любимое кресло и побыстрее, иначе берегись.
Передо мною открывается новая жизнь. Хотя я почти и не изменю привычек. Даже схожу в тюрьму к Эмильене. Если она вдруг обвинит меня, притворюсь огорченным. Надеюсь, её адвокат отсоветует ей выдавать меня следователю Брийару. Донос меня не утопит, а ей может сослужить плохую службу.
И тут я задаю себе странный вопрос. Сделал бы я то, что сделал, не веди следствия по прекрасному, но ложному преступлению моего обвиняемого? Боже! Я, считающий себя ничтожеством, слабовольным человеком, который не осмеливается совершить истинный поступок, вдруг бросился очертя голову в ледяную воду — холодно, умело, талантливо и решительно убил, вдохновленный убийством, которого не было!
Быть может, именно от этого я едва не сошел с ума пару часов назад. Во мне растет невыносимое ощущение, что я обманут, оскорблен ложью подследственного. Я действовал под влиянием миража. Знай он... Быть может, он бы мне позавидовал? Мне, совершившему то, что он не осмелился сделать. А может быть, он бы не утешился тем, что его постигла неудача?

Когда я утром прошу встречи с прокурором, он выглядит удивленным и расстроенным. После того как я показал свою профессиональную цельность, он опасается внезапного разворота на 180 градусов.
- Итак, мой дорогой, — начинает он, — я по-настоящему огорчен. Глубоко огорчен. Вы даже не можете себе представить, как я огорчен. Я всю ночь не сомкнул глаз. Поверьте, я постараюсь сделать всё, что в моей власти...
- Прошу вас об одной вещи, господин прокурор. Запишите моё заявление: я сознаюсь в преступлении - я, и только я, виновен в смерти подруги моей жены.
- Простите? — он поражен.
- Подругу жены убил я.
Я вижу, как он мысленно пускается в сложные рассуждения.
- Я говорю не о косвенной ответственности, — уточняю я. — Хочу сказать, что явился к ней, оглушил, потом подвесил на люстру, пока, как говорят англичане, не последовала смерть. Готов повторить свое признание в присутствии следователя Брийара, объяснить ему мотивы и следствия.
Долгое молчание. Прокурор почти не удивлен, шок как бы поглотил всё. Щеки его медленно краснеют.
- Откровенно говоря, мой дорогой, — произносит он таким тоном, которым разговаривает только со своими подчиненными, — я вас решительно не понимаю. Кого вы пытаетесь убедить в столь неправдоподобной истории? Никто ни на минуту не примет вас всерьез. Никто. Я отказываюсь слушать, вам понятно? Отказываюсь. Ваша супруга уже попортила кровь судебному ведомству. Этого вполне достаточно.
- Я говорю чистую правду, господин прокурор.
- В каком-то смысле я знаю, вы делаете то, что считаете справедливым, — вздохнул он. — Вы продолжаете создавать себе образ, как бы не соответствующий вашему долгу. Ваша супруга зашла слишком далеко, мой дорогой, излишне далеко. Она сделала вас посмешищем, она уже долгие годы валяет вас в грязи. На этот раз она сделала неверный шаг. Возьмите себя в руки, мой дорогой. Сумейте отойти в сторону! Поверьте, здесь все вас жалеют и ценят. К вам относятся с невероятной симпатией, как к человеку, так и профессионалу. Вы молоды. Забудьте её. Перестройте вашу жизнь. Не торопитесь. Не оставайтесь на тупиковом пути. Есть роковые существа, сила которых в развращении и разрушении. Настоящее чудо, что вы вышли из испытаний живым и почти целым. С вами говорит старший по возрасту, и поверьте, мною движут чувства дружбы и уважения. Живите, черт подери! Живите!

Очень странно, думаю я, пока он провожает меня до дверей кабинета. В своем поучении он изложил мне от «а» до «я» все мотивы моего убийства — во всяком случае, самый понятный мотив: хитростью избавиться от Эмильены. Но это ему на ум не пришло. А если пришло? Неужели он старался доказать мне, что Эмильена со своим голландцем куда более удобные преступники, чем следователь? Кто знает? На пороге он снова пожал мне руку.
— Будьте мужественны, — бормочет он на всякий случай, если кто-то подслушивает по ту сторону двери. — Я всё знаю, я верю вам, я наблюдаю за вами долгие годы. Вы умны, прозорливы, настойчивы, совестливы. Вы выйдете из испытания с высоко поднятой головой. Держите голову гордо! Очень гордо!

Я не злой человек. И в глубине души моей горит чувство справедливости. Я считаю, что каждое преступление должно быть наказано. Преступно отнимать жизнь другого человека, даже столь ненужного и презренного, как Электра. Но, быть может, прокурор прав. За то, что причинила Эмильена — причинила мне, — она должна заплатить, даже если закон и уголовный кодекс не предусматривают наказания за это. Конечно, её голландец виноват куда меньше, но кто знает, какими путями он нажил свое состояние. К тому же он заслуживает жестокой кары за неумение выбирать (я говорю не об Эмильене, а об отсутствии вкуса в области искусства).

Выйдя от прокурора, я пошел в магазин и купил портативную пишущую машинку. Однажды, когда я сочту, что они, он и она, заплатили по счету, я вернусь с повинной и рассказом — своей исповедью, написанной так, чтобы у читателя не возникло ни малейших сомнений, будь это прокурор, следователь или полицейский. Эмильена выйдет на свободу, как и её голландец. Разразится еще один скандал. Через несколько месяцев. Или несколько лет. Справедливость должна восторжествовать, но чтобы справедливость восторжествовала, она никогда не должна поспешать.

Сегодня ночью я видел странный сон. Я стал владельцем галереи. Я назначил управляющего. Я бросил судебное ведомство. И занимаюсь только искусством. Галерея предназначена лишь для художниц. Женщин-живописцев. Женщин-скульпторов. И все они красивы. Я был счастлив.

Перевод с французского Аркадия Григорьева
Публикуется в журнальном варианте
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...