15 January 2009

Райнер Мария Рильке. Из писем к Лу. /Rainer Maria Rilke - letters to Lou Salomé

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Публикация и перевод с немецкого К. М. Азадовского. — “Звезда”, 1995, № 1.

Восемь писем 1897 — 1926 годов к немецкой писательнице Лу (Луизе) Андреас-Саломе (1861 — 1937).
© К.М. Азадовский — вступительная заметка, публикация, перевод с немецкого и примечания

В течение своей жизни Райнер Мария Рильке (1875—1926), выдающийся германский поэт, написал множество писем — должно быть, несколько тысяч. В них воплотилась, как подчеркивал Рильке в своем завещании, часть его «обильной натуры». Письма Рильке не только отображают и воссоздают его биографию —- они существенно необходимы и для понимания его религиозных, эстетических и иных воззрений. С другой стороны, почти все его письма — высокохудожественные литературные произведения, образцы виртуозного эпистолярного стиля, которым Рильке (возможно, последний из великих мастеров этого жанра в Западной Европе!) владел изумительно, с неподражаемым блеском.
Среди богатейшего эпистолярного наследия Рильке (некоторые из его «почтовых диалогов» в опубликованном виде составляют отдельный том) особое место занимает его переписка с Лу Андреас-Саломе, охватывающая около 30 лет. Имя этой немецкой писательницы, автора многих литературных, критических и культурно-философских произведений, хорошо знакомо сегодня и за пределами самой Германии.

Лу (Луиза) фон Саломе родилась в 1861 году в Петербурге. Ее предки по отцовской линии были французами. Отец Лу, Густав Карлович, профессиональный военный (родом из Прибалтики), служил верой-правдой русскому престолу и завершил свою карьеру в генеральском чине и с дворянским титулом. Мать происходила из семьи немецкого фабриканта. Родным языком Лу (родные и близкие звали ее Лелей) был немецкий, русский же она знала недостаточно. Детство ее протекало в замкнутой аристократической среде российской столицы. В 19-летнем возрасте, подобно многим русским девушкам той поры, лишенным возможности получить образование в России, Лу уезжает в Западную Европу; недолгое время она посещает лекции в Цюрихском университете. Ее особенно привлекают такие области знания, как религиозная философия и психология.

Незаурядный независимый ум и внешняя привлекательность открывают ей доступ в избранный круг западноевропейской интеллектуальной элиты. Весной 1882 года в Риме через писательницу Мальвиду фон Мейзенбуг (известную своей близостью к семье Герцена) Лу знакомится с Фридрихом Ницше. Глубоко очарованный «русской» девушкой, Ницше проникается к ней искренним и сильным чувством, видит в ней свою невесту. Знакомство с Лу сказалось и в его сочинениях: как раз в то время он обдумывал «Заратустру». Лу Саломе, со своей стороны, испытала на себе мощное влияние его идей и настроений, отчасти ей родственных. Впрочем, их дружеские отношения, продлившись несколько месяцев, резко сходят на нет. Позднее Лу опубликовала книгу «Фридрих Ницше в своих произведениях» (1894) — одну из первых о гениальном философе.

В 1886 году Лу Саломе выходит замуж за Карла Фридриха Андреаса, сорокалетнего профессора-ираниста, человека с удивительной судьбой (достаточно сказать, что его отец был армянский князь). Присоединив его фамилию к своей, Лу мирно прожила с Андреасом до самой его смерти в 1930 году. Странность этого брака — в нем, несмотря на духовную близость и взаимное уважение, отсутствовали те самые отношения, которые принято называть «супружескими», — до сих пор вызывает недоумение и порождает разного рода домыслы.

Весной 1897 года в Мюнхене среди поклонников Лу, коими она всегда и всюду была окружена, появляется еще один: молодой, в то время мало кому известный поэт Рене Мария Рильке. Вскоре Лу становится его возлюбленной. Встреча с Лу была огромным, вероятно, главным событием в жизни Рильке. Превосходившая его не только жизненным опытом, но и волевым характером, духовной зрелостью, целеустремленностью своих занятий, Лу Андреас-Саломе решающим образом помогла ему в те годы обрести себя, найти свой собственный путь в искусстве. Именно она посоветовала поэту изменить данное ему при рождении имя Рене на более «мужественное» — Райнер. Она читала и критически разбирала его ранние произведения. Благодаря Лу Андреас-Саломе Рильке страстно увлекся Россией, ее историей, языком и культурой. Вместе с Лу он дважды приезжал в Россию (в 1899 и 1900 годах), посетил Москву и Петербург, побывал у Толстого в Ясной Поляне, совершил путешествие на Украину и по приволжским городам, обзавелся русскими знакомыми и друзьями (среди них — художник Леонид Пастернак, живописец и художественный критик Александр Бенуа, искусствовед Павел Эттингер, писательница Софья Шиль и др.). Встреча с Россией потрясла Рильке; до конца своей жизни он остался убежденным «русофилом». Русские впечатления богато отразились и в его творчестве, особенно в стихотворном сборнике «Часослов» (1899—1903; первое издание — 1905), посвященном Лу Саломе («Вложено в руки Лу»). Собственно, все, что писал Рильке с весны 1897 и до 1901 года, в первую очередь — его лирика, так или иначе обращено к этой женщине. Она же — адресат тех немногих стихотворений, которые Рильке пробовал писать по-русски и о России:

Я иду, иду, и все еще кругом
родина твоя, ветреная даль, я иду,
иду, и я забыл о том, что прежде
других краев знал.

И как теперь далеко от меня большие ночи
у южного моря, сладкие ночи майского
заката; там пусто все и весело, и вот:
темнеет Бог... страдающий народ пришел к
нему и брал его как брата.

1 декабря 1900

В начале 1901 года между Лу и Рильке происходит разрыв. Желая избавить поэта от своей опеки и дать ему возможность свободного творческого развития, Лу отстраняет его от себя, просит не писать ей, «разве что в минуту крайней необходимости». Пути их расходятся. Через несколько месяцев после их расставания Рильке женится на Кларе Вестхоф (1878—1954), затем надолго уезжает в Париж, где сближается с Роденом. Начинаются его многолетние скитания по городам и странам Западной Европы. А Лу вместе с мужем переезжает в Геттинген; этот город становится (с 1903 года) ее основным местожительством. Здесь она и умирает в 1937 году. Почти до самой смерти она продолжает писать: стихи, романы, эссе, теоретические статьи, мемуары (в том числе — книга воспоминаний о Рильке, изданная в 1928 году). Нельзя не упомянуть и о том, что уже в «геттингенский» период Андреас-Саломе всерьез увлекается психоанализом и со временем получает известность как одна из сторонниц Зигмунда Фрейда, с которым ее связывала и личная дружба.

В июне 1903 года в Париже, страдая в безвыходном одиночестве, Рильке нарушает наложенный Лу запрет и возобновляет свое общение с ней. Он по-прежнему испытывает к Лу исключительное доверие. Лу остается для него единственным человеком, способным, как верилось поэту, понять оттенки его внутреннего состояния; она, как и раньше, олицетворяет для него Россию, его «духовную родину». Именно в письмах к Лу поэт обнажает глубины своего существа, делится с ней своими сомнениями и тревогами, говорит о самом заветном, интимном.

Русскому читателю эти письма отчасти знакомы; четыре из них, относящиеся к июлю-августу 1903 года, печатались (отрывочно) в книге: Р.-М. Рильке. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М., 1971. С.197—217 (перевод И.Рожанского).
Ниже публикуется подборка из других писем, объединенных темой «Россия» [перевод осуществлен по изданию: Rainer Maria Rilke [und] Lou Andreas-Salome. Briefwechsel. Zurich — Wiesbaden, 1952]. Впрочем, русский мотив окрашивает в известной мере все послания Рильке к его приятельнице. Не случайно последнее из писем (см. № 8), которое неизлечимо больной Рильке нацарапал карандашом в швейцарском санатории за две недели до смерти, заканчивается словами, написанными по-русски: «Прощай, дорогая моя».

Константин Азадовский

1

< Вольфратсхаузен, июль 1897>
[В Вольфратсхаузене под Мюнхеном Рильке жил летом 1897 г.; там же отдыхала Лу (с мужем, приятельницей и приезжавшими к ним друзьями)]

Закрой мне слух — тебя услышу я,
затми мне зренье — все равно замечу,
без языка я буду звать тебя
и побреду без ног тебе навстречу.
Мне руки вырви — сердцем обниму...
И будет мозг мой биться, стоит лишь
тебе унять мое сердцебиенье,
а если ты мой мозг испепелишь,
всей кровью вознесу, продлив мгновенье.

[Во второй книге «Часослова» («О паломничестве», 1901), куда входит это стихотворение, оно читается как молитва, обращенная к Богу. Датировка (1897), как и тот отнюдь не бесспорный факт, что эти строки были первоначально написаны в Вольфратсхаузене и обращены к Лу, восходят к ее собственным воспоминаниям о Рильке].

2

С т.- П е т е р б у р г, у г о л Н е в с к о г о и Ф о н т а н к и,
м е б л<ированные> к о м н <аты> «Ц е н т р а л ь».
[Все выделенные разрядкой слова (здесь и далее) написаны в оригинале по-русски (особенности старого правописания не воспроизводятся)]

<11>
[Основанием для датировки служит содержание письма (в частности, слова Рильке «Вот уже две недели...» и др.). Завершив двухмесячное путешествие по России, Рильке и Л. Андреас-Саломе прибыли в Петербург вечером 26 июля 1900 г. (все даты — по новому стилю). Через день, 28 июля, Лу отправилась навестить своих родных в Финляндии (Ронгас, близ Выборга), где пробыла до 21 - 22 августа. Вернувшись в Петербург, она вместе с Рильке немедленно уезжает в Германию.]

Субботнее утро.

Я получил твое письмо, твое чудесное письмо, благотворное для меня своим каждым словом; оно словно омывает меня волною, такое оно сильное и звучное, и будто обступает меня садами и возводит надо мной небеса, вселяя в меня способность и радость сказать тебе о том, что бессмысленно боролось с моим последним трудным письмом: как я скучал по тебе и как страшно мне было жить, не имея от тебя весточки, все минувшие дни, после этого внезапного и быстрого прощанья и под тяжестью впечатлений этого почти враждебного города, где ни единой вещью ты не можешь говорить со мною издалека. Оттого я и написал тебе давеча это неприятное письмо, что с трудом нашло себе выход из моей отрешенности, из невыносимого и непривычного одиночества моих переживаний, и было назойливым, смутным и сумбурным, способным тебя покоробить среди той красоты, которая и в новых условиях сразу же обрамила твою жизнь. <...>

Прошу тебя, приезжай в воскресенье. Ты не поверишь, какими долгими могут быть петербургские дни. При том, что многого они не вмещают в себя. Здешняя жизнь — это непрерывная дорога, ведущая в сторону от любой цели. Идешь-идешь или едешь-едешь, и, куда бы ни прибыл, первое впечатление всякий раз — чувство собственной усталости. К тому же почти всегда оказывается, что самый длинный путь проделан был понапрасну. И все-таки я уже узнал немало, так что, когда приедешь, нам удастся увидеть несколько прекрасных вещей. Вот уже две недели, как все, о чем бы ни думал, сопровождается у меня этим присловьем: когда приедешь.

Мне запомнилась лунная ночь со среды на четверг. Уже поздно я отправился к Неве, на мое любимое место, напротив Исаакиевского собора, где город всего величественнее и проще. И там, совсем неожиданно, на душе у меня стало радостно, светло и строго, как и сейчас — после получения твоего письма. Спешу отправить тебе эти строки, чтобы посланные тобой в понедельник с братом [у Лу Саломе было пятеро старших братьев; двое умерли в раннем возрасте. Семью возглавлял (после смерти отца) Александр Густавович (1849—1915), адвокат по профессии; другой брат, Роберт Густавович (1852—1920-е гг.), был инженером, весьма преуспевшим в своей профессии. Самый младший, Евгений Густавович (1858—1898), любимец Лу, получил медицинское образование] два-три слова (лишь несколько слов! я пойму из них каждое) были бы ответом на мой единственный вопрос: рада ли ты? Я — рад, несмотря на многое, что тяготит меня; но глубоко внутри — полнота доверия и неодолимая радость. Спасибо тебе за это.

Приезжай скорей!

Твой
Райнер


3

Обернойланд под Бременом,
15 августа 1903
[В июле-августе 1903 г. Рильке провел несколько недель в деревнях Ворпсведе и Обернойланд под Бременом вместе с женой и дочерью Рут (1901 — 1972). Оттуда он написал Лу Андреас-Саломе несколько длинных «исповедальных» писем-посланий.]

Дорогая Лу, за парком, окружающим этот дом, проносятся быстрые гамбургские поезда, и гул их громок и заглушает порывы ветра в деревьях; и с каждым днем он все более внятен, потому что покой, обступавший нас мало-мальски, облетает подобно листве, и в этом просвете уже можно видеть предстоящее путешествие и ощутить новизну, что приближается к нам вперемешку с заботами: многообещающие далекие города и дух окраинных местностей. В следующую пятницу, наверное, или в субботу мы отправляемся в путешествие [путешествие, о котором рассказывает Рильке, началось 21 августа 1903 г.]; первая передышка будет в Мариенбаде, где мы условились повидаться с отцом, а потом мы остановимся в Мюнхене, чтобы полюбоваться большой картиной нашего друга, с которым познакомились в Париже. Это «Семья художника», а написал ее испанец Игнасио Зулоага [Игнасио Зулоага (1870—1945) — испанский художник. Рильке познакомился с ним в Париже весной 1903 г. и долгое время находился под сильным впечатлением от его живописи, о которой собирался написать книгу.]; он поразил нас также своей человеческой незаурядностью и простотой, и вот мы радуемся, как долгожданному свиданию, близкой встрече с его картиной: ведь он щедро вложил в нее самого себя. Его картины мы увидим и в Венеции (следующий привал на нашем пути); возможно, они окажутся единственной реальностью в этом призрачном городе, чье бытие словно зеркальное отражение. Коротко передохнув там, мы поедем во Флоренцию, в этот прелестный и ясный край, что создан для поклонения, славы и радости. Но и там мы сможем задержаться всего лишь несколько дней, ибо: впереди Рим, великий манящий Рим; он пока еще для нас только имя, но скоро окажется вещью, сотворенной из сотен других вещей, огромный разбитый сосуд, из коего утекло в землю так много прошлого, город-руина — мы хотим воздвигнуть его из развалин, не таким, конечно, каким он был некогда, но отыскав в этом прошлом, где так много вечного, сокрытое глубинное будущее. Мы — потомки этих уединенных, потерянных во времени вещей, которые наука, глубоко заблуждаясь, привыкла наделять названиями и датами; и несправедлив тот, кто восхищается ими, признавая их определенную и описуемую красоту. Ибо, спрятав свое лицо в землю, они отвергли любое название и назначение; а когда их нашли, они с легкостью поднялись над землей и стали совсем как птицы, живые существа пространства, и воссияли, как звезды, над изменчивым временем. Непреходящая ценность этих новонайденных вещей заключается, думаю, именно в том, что их можно рассматривать как незнакомцев; цели их неизвестны, и ничто материальное (по крайней мере, для ненаучного взгляда) не пристанет к ним; случайный голос не нарушит тишины их сосредоточенного бытия, и длительность их бесстрашна и безоглядна. Мастера, что дали им жизнь, безвестны, двусмысленная слава не коснулась чистоты их форм, и предание не замутнит их обнаженную ясность. Они есть. Вот и все. Таким видится мне античное искусство. Таков маленький тигр, стоящий у Родена, и множество обломков и черепков в музеях (их долгое время обходят стороной, оставляя без внимания, пока один из них вдруг случайно не откроется, не покажет себя, не засияет, как первая звезда, вслед за которой, едва ее заметят, появятся из глубины небесной сотни других, внезапно, с головокружительной быстротой). Такова и непревзойденная Ника, поставленная в Лувре на кусок плывущего корабля, подобная парусу, наполненному попутным ветром; и это, и многое другое, что кажется незначительным тому, кто ошибочно ищет пластики в материальном, в поводе, продолжает жить в своем возвышенном совершенстве среди разрушенных и призрачных людей.

Великими предстают и готические вещи; и хотя по времени они намного ближе к нам, но столь же далеки, столь же безымянны и самоценны в своем одиночестве, столь же безначальны, как и вещи в природе. Подобно тем, что вышли из-под рук Родена, они привели нас к древнейшим произведениям искусства, к доантичным, в основе которых лежит их неумолимая пластичность, их вещность, тяжелая, словно свинец, глыбообразная и твердая. Обнажилось родство, коего никто не знал в этих формах, образовались связи и соединили потоки, проходящие сквозь времена; и за историей человечества оказалось возможным угадать историю бесчисленных поколений вещей, всю долгую цепь замедленного спокойного развития, протекающего уверенней, потаенней и глубже. Когда-нибудь, Лу, в эту историю вольется и русский человек, потому что он, терпеливый и зреющий (как Роден — созидающий), ведет свое происхождение от вещей, с которыми он в родстве, в кровном родстве. Выжидательность, свойственная русскому характеру (деловитый немец, уверовав в собственную значительность из-за своей приверженности к незначительному, называет ее обычно пассивностью), получила бы тем самым новое и убедительное объяснение: вероятно, русский для того и создан, чтобы дать истории человечества пройти мимо, а затем вступить в гармоническую слаженность вещей своим поющим сердцем. Он должен лишь не спешить и, выдержав время, словно скрипач, которому еще не подали знака, сидеть в оркестре, бережно держа инструмент, чтобы не повредить его... Все чаще, проникаясь чувством все более глубоким к этой далекой святой стране, я ощущаю свое влечение к ней как новую почву для одиночества и высокую стену, ограждающую меня от других.

Говорил ли я тебе, что в Париже (особенно в первое время) я часто встречался с Эженом М. де Вогюэ? [Эжен Мелькиор виконт де Вогюэ (1848—1910) — французский писатель, знаток русской истории и культуры, автор широко известной книги о русском романе (1886), которую Рильке читал в начале 1900 г., готовясь к своей второй поездке в Россию. Оказавшись в Париже, Рильке надеялся одно время продолжить свои русские занятия под руководством де Вогюэ.]. Но как сильно пришлось мне разочароваться в нем и в Луи Леже [Луи Леже (1843—1923) — французский славист, профессор Коллеж де Франс.], да и во всех остальных, чье имя в связи с Россией приобрело для меня особенное звучание. <...>

И это незнанье пути, уверенность только в том, что лежит на самой поверхности и всего отдаленней, неимоверно затрудняет мое собственное движенье вперед, удручая меня печалями всех когда-либо заблудившихся — даже тогда, когда я вдруг чувствую, что вот-вот найду самого себя. К числу сокровенных тайн и незыблемых опор моей жизни, коими я держусь, принадлежит то, что Россия — моя родина, но мои попытки сблизиться с ней — будь то поездки, люди или книги — ничего не дают и, скорее, отвлекают меня от нее. Мои усилия напоминают поползновения улитки, хотя бывают все же мгновенья, когда эта несказанно далекая цель повторяется во мне, точно в близком зеркале. Я живу и учусь, но в таком разброде, что часто уже не могу понять, к чему это все и пригодится ли мне когда-нибудь. В Париже я невыразимо приблизился к России, а теперь мне кажется, что и находясь в Риме, перед лицом античных вещей, я смогу подготовиться ко всему русскому, к тому, чтобы вернуться в эту страну. Если бы я не знал, что любое развитие происходит по кругу, я упал бы духом — ведь опять прельщает меня соблазн зовущей чужбины, что станет мне говорить о себе на чарующем языке. Уже не раз увлекала меня итальянская сущность и способствовала моим взлетам, за коими следовали болезненные падения; зато теперь, пожалуй, и хорошо, что со мною рядом будет молодой художник, эта женщина [Рильке имеет в виду свою жену Клару, занимавшуюся скульптурой], никогда не знавшая тоски по южным краям ни как личность творческая, ни ради жизни там, потому что северное ее мироощущение не доверяло чрезмерной открытости их ослепительного великолепия, а ее восприимчивость, уже отягченная молчаливым откровением строгих болот, не слишком нуждалась в словоохотливых излияниях. И вот, достигнув зрелости в своем искусстве, она, по совету Родена, [в 1899—1900 гг., находясь в Париже, Клара Вестхоф посещала ателье Родена и учрежденную им школу скульптуры и пользовалась советами мастера. Ее встречи с Роденом становятся более регулярными с октября 1902 г., когда, приехав к мужу, она остается в Париже до середины 1903 г.] — после того как в Париже, соприкоснувшись с античным наследием, сама почувствовала эту потребность, — стремится теперь увидеть Италию, но не ту, что громоздится вокруг праздношатающихся завороженных зевак или студентов-художников, без разбора поглощающих любые впечатления, а другую Италию, окружающую того, кто желает спокойно продолжать свою работу и лишь в промежутках поднимает глаза навстречу обступающей его новизне. В этих промежутках и мы сумеем кое-что увидеть совместно; впрочем, я буду жить сперва тоже лишь созерцанием и постижением многих вещей. Ибо в Риме, где Клара будет работать всю зиму, я смогу выдержать совсем недолго, и еще до того, как почувствую тяжесть этого города, я начну искать себе скромное одинокое пристанище (хотелось бы на море), где мягкая зима неотличима от ранней весны. О если б хоть там наступили дни, когда я смогу работать глубоко и собранно; если б хоть там удалось найти мне просторную комнату и веранду, и аллею, по которой никто не бродит; если б не было по ночам соседей; и если б заботы повседневной жизни позволили мне хоть короткое время вести ту жизнь, о которой кричу, то никогда более (что бы ни случилось) я не признаюсь в жалобах, исторгаемых мной.

И в этой тишине, когда она мне будет дарована, я хотел бы, Лу, подниматься к тебе порою, словно к светлой святой из родимой дальней страны, которой мне не достичь, потрясенный, что ты сияешь яркой звездой над тем самым местом, где я особенно робок и темен.

Райнер

4

Вилла Штроль-Ферн
[На римской вилле Штроль-Ферн первой поселилась Клара Рильке, нуждавшаяся в просторной мастерской. Рильке (поначалу он остановился по другому адресу) снял для себя маленькую «студию» в парке виллы Штроль-Ферн лишь с 1 декабря. Супруги пробыли в Риме с 10 сентября 1903 г. по 6—9 июня 1904 г.]

17 марта 1904

Дорогая Лу,

это было 22-го января. В этот день я писал тебе. Рассказывал о подробностях своей жизни. Благодарил тебя за письмо и просил прислать мне маленькую фотографию.

С тех пор от тебя никаких вестей, а обстоятельства таковы, что заставляют меня тревожиться. Каждый день я невольно думаю, не обернулась ли русская война [имеется в виду русско-японская война, вспыхнувшая в январе 1904 г.] опасностью и ужасом для твоей матери, твоего племянника и тебя. И нужно же, чтобы это случилось — это несчастье, это горе и бремя для тысяч людей, из которых каждый, подобно Гаршину, ощущает войну как ниспосланное страдание! [В ранних рассказах Гаршина («Четыре дня», «Трус» и др.) изображены бедствия, что несет война простым людям. Среди книг, приобретенных Рильке в 1899—1900 гг. в России, был трехтомник рассказов Гаршина (СПб., 1882—1891).]

Боже, иметь бы силы, много сил в запасе, жить насущным хлебом накопленных сил, а не так, как я — слишком скудно и боязливо даже при этой спокойной отдаленной жизни, стать бы в свое время тем, кем, в сущности, и следовало бы стать (например, врачом), то для человека не гордого и готового отдаться делу не нашлось бы сейчас иного призвания и места, чем те лазареты, где русские люди умирают страшной страдальческой смертью.

Я думаю о молодом Смирнове, одном из тех рабочих, с которыми мы познакомились у Шильхен. [так Рильке и Лу Андреас-Саломе называли свою приятельницу Софью Николаевну Шиль (1861 —1928), московскую писательницу и переводчицу, преподававшую на Пречистенских курсах для рабочих.] Позднее я получил от него два письма; он служил солдатом в Варшаве. Наверное, он теперь тоже там, среди призванных, страдает и думает, хочет понять...
[с рабочим Алексеем Захаровичем Смирновым Рильке и Лу Андреас-Саломе познакомились весной 1900 г. в Москве через С.Н.Шиль (Смирнов был слушателем на Пречистенских курсах). Письма Смирнова, упомянутые Рильке, сохранились: первое из них имеет дату 5 мая 1901 г., второе — 28 февраля 1902 г. (по новому стилю). Оба письма отправлены из Варшавской губернии, где Смирнов служил в первой роте 6-го понтонного батальона. В воспоминаниях С.Н.Шиль (опубликованных по-русски лишь частично) содержится упоминание о встречах Рильке и Лу с московскими рабочими. «Моими записками к знакомым писателям, — рассказывает С.Н. Шиль, — они (то есть Рильке и Лу Андреас-Саломе. — К Л.) пользовались мало. Зато необычайно заинтересовались моими слушателями Пречистенских курсов для рабочих. Несколько раз для них устраивались у меня чаепития, и заграничные гости слушали рассказы наших ткачей, наборщиков... Интересно было присутствовать при этом редкостном соприкосновении нашего крестьянина-рабочего с представителями самой утонченной культуры Европы. Их интересовали не первые попытки русских рабочих активно выступить в политике — но быт их, деревенская их стихия, здоровые корни — «душа пахаря, еще не изуродованная вконец городом и рабочей казармой». Поэтому особенно нравился им один мой приятель, складывальщик с ткацкой фабрики Котова под Девичьим, крестьянин Смоленской губернии. Он с восхищением рассказывал им о тех минутах восторга и счастья, когда он один в поле ранним утром пашет, когда в весеннем голубом небе звучат песни жаворонков, а воздух свеж и крепок и все омыто росой» (Архив Научной библиотеки Московского государственного университета. Фонд С.Н. Шиль. № 1004. Л.5).]

Каково им теперь, всем этим людям, так внезапно отправленным на Восток из тихих заснеженных деревень и предместий?
Но для меня сейчас самое главное — знать, что с тобой? Дома ли ты? В России?
Ну а здесь — здесь начинается римская весна; город все более наполняется иностранцами, как водится, восторженными. Даже через наш маленький парк проходит вдруг изредка какая-нибудь группа, и когда она приближается, из-за кустов слышна неприятно громкая, возбужденная немецкая речь. Тогда я глубже прячусь в мой красный домик, из которого почти никогда не выхожу. Я читаю Сёрена Киркегора [Серен Киркегор (1813—1855) — датский теолог и философ. Рильке читал его письма, речи, «Дневник соблазнителя» и другие сочинения]. Чтобы читать его в подлиннике, как и Якобсена [Енс Петер Дкобсен (1847—1885) — крупнейший датский писатель второй половины XIX века; его произведениями Рильке увлекался еще в 1890-е гг.], я начну этим летом изучать датский язык.

Перевод «С л о в а» закончен [В Риме Рильке завершил перевод «Слова о полку Игореве», начатый ранее в Париже. Полный текст этого перевода опубликован в США в 1949 г. (позднее неоднократно перепечатывался)]. А в феврале я приступил к большой работе — нечто вроде второй части к «Историям о Господе Боге» [Рильке имеет в виду начало своей работы над романом «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1-е изд. — Лейпциг, 1910). «Истории о Господе Боге» — книга Рильке (1-е изд. — Берлин и Лейпциг, 1900; 2-е изд. — Лейпциг, 1904), состоящая из отдельных новелл, отчасти навеянных его знакомством с Россией и русской культурой]; и вот я погружен в нее и не знаю, как она пойдет дальше, когда и куда. Разного рода заботы, помехи, случайности — все это чересчур и сразу отвлекает меня, как бы ни был я поглощен своим делом. Но теперь я должен вернуться к начатому; именно потому, что это так трудно, мне хочется верить: со временем из этого все же что-нибудь выйдет, что-нибудь хорошее.

Что же до книги о Господе Боге, то уже нынче весной должно появиться издание поменьше, простое, без украшений, под своим прежним подлинным названием: «Истории о Господе Боге». В мае я смогу их послать тебе, дорогая Лу.

Желаю тебе покоя в твоем саду, начинающем медленно пробуждаться. А перелетные пташки, что здесь щебечут сейчас, еще прилетят к тебе.

Райнер

5

Рим, вилла Штроль-Ферн,
последний день марта 1904

Х р и с т о с в о с к р е с!
Дорогая Лу!

И в а н о в [имеется в виду художник А.А. Иванов (1806—1858), личностью которого Рильке увлекался и готовился посвятить ему эссе или книгу] и Г о г о л ь писали здесь некогда эти слова, и многие пишут их отсюда и поныне на свою православную родину. Но увы! это совсем не пасхальный город и не та страна, что лежит, раскинувшись, в могучем гуле колоколов. Здесь одна суета, лишенная благочестия, и праздничное представление взамен праздника.

Один-единственный раз была у меня настоящая Пасха. Это было тогда, той долгой необычайной, особенной и бурной ночью, когда всюду толпился народ, а И в а н В е л и к и й бил, настигая меня в темноте, удар за ударом. То была моя Пасха, и я думаю, мне хватит ее на целую жизнь. В ту московскую ночь
[Рильке вспоминает здесь пасхальную ночь с 29 на 30 апреля (по новому стилю), которую он вместе с супругами Андреас провел в московском Кремле. Все виденное им в эту ночь потрясло впечатлительного поэта: ему казалось, что именно в те часы к нему вернулось чувство живого Бога, потерянное в метаниях юности, ощущение цельности бытия и собственных творческих возможностей. В письме к А. С. Суворину Рильке вспоминал 5 марта 1902 г.: «Мне не хватает слов рассказать Вам, что случилось со мною, когда я впервые увидел Москву. Все мое потерянное детство, затопленное годами тревожной и смятенной юности, вновь всплывало, как затонувший город, и когда однажды в пасхальную ночь я стоял в Кремле со свечкой в руках, а колокол Ивана Великого бил громко и гулко, мне чудилось, что я слышу, как бьется сердце страны, ожидающей со дня на день своего будущего» (Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С.123)]
мне была торжественно подана великая весть, проникшая мне и в кровь, и в сердце. И теперь я знаю:
Х р и с т о с в о с к р е с!

Вчера было пение в соборе св. Петра под музыку Палестрины [Палестрина (Джованни Пьерлуиджи да Палестрина; 1524 или 1525 — 1594) — выдающийся итальянский композитор; писал главным образом церковную музыку]. Но это — ничто. Все растекается в этом надменно-огромном пустынном здании, напоминающем полую куколку, из которой выполз гигантский темный мотылек. Зато сегодня я провел несколько часов в маленькой греческой церкви; там был патриарх в торжественном облачении, и через царские врата иконостаса ему подносили длинной чередой его украшения: большую корону, посох из золота, перламутра и слоновой кости, сосуд с облатками и золотую чашу. Он брал эти вещи и целовал старцев, которые их подносили, — это были одни лишь старцы, длиннобородые, в золотых одеждах. Потом они стояли в святилище, вокруг большого обыкновенного каменного стола, и долго читали вслух. А снаружи, перед иконостасом, стояли справа и слева, друг против друга, молодые иноки и перекликались в пении, подняв головы и вытянув шеи, точно черные птицы весенней ночью.

И тогда я сказал тебе, дорогая Лу: Х р и с т о с в о с к р е с!

А придя домой, нашел твою открытку, на которой были те же слова. Спасибо.
Благодарю тебя также за письмо и милую фотографию. Это для меня куда больше, чем просто исполнение просьбы. На этом держится и взрастает прошлое, что было утрачено, и будущее, что не смогло сбыться.

Война — наша война — тяготит меня почти физически, но я мало читаю о ней, потому что совсем отвык от газет: они мне противны и к тому же они все искажают. В приложении к «Zeit» было несколько дней тому назад помещено письмо русского офицера, которое прилагаю. Конечно, у них не хватило такта даже на то, чтобы воздержаться от оскорбительного вступления к этим простым трепещущим строчкам. Еще где-то довелось мне прочесть, что война якобы будет продолжаться несколько лет; кажется, это сказал Куропаткин. [Алексей Николаевич Куропаткин (1848—1925) — военный деятель, генерал, главнокомандующий сухопутными войсками во время русско-японской войны.] Но ведь это немыслимо!

Хорошо, что ты теперь у себя — возле цветов, которые скоро раскроются; и родственники твои все так же тебе близки. А главное — ты в своем доме и вступаешь в весну из прожитой зимы. Но твоя болезнь?..

Будь здорова, дорогая Лу, — на радость себе и тем, кому ты нужна.

Райнер

6

Боргеби горд,

провинция Сконе, Швеция,
[с 25 июня и до начала сентября 1904 г. Рильке гостил в южной Швеции у художника й поэта Эрнста Норлинда (1877—1952) и его приятельницы (впоследствии жены) Ханны Ларсон (1880—?)]

16 августа 1904

Дорогая Лу, я думаю о тебе, хотя и не знаю, где ты. Я ищу тебя в этой сильной грозе, что наполняет деревья старого парка, бросая то свет, то тень на аллеи, а вечером возводя небеса над лугами. <...>

Я сделал довольно мало: немножко выучился датскому языку, читая книги Якобсена и Германа Банга [Герман Банг (1858—1912) — датский писатель], а также письма, что писал своей невесте [Имеется в виду Регина Ольсен (1822—1904), которая недолгое время (зимой 1840— 1841 гг.) была невестой Киркегора, а затем вышла замуж за датского государственного советника И.Ф. Шлегеля.] Сёрен Киркегор. Перевод этих писем — вот почти единственное, чем я занимался. Потом я болел, тяжело перенес это и до сих пор еще не вполне здоров. И мне хочется лишь одного: чтобы не прекращалась эта сильная гроза, такая великолепная и по-осеннему дальняя. Мне кажется, я вобрал в себя слишком много лета и солнца. Все внутри меня ждет теперь, когда полностью облетят деревья и за ними откроется даль с пустыми полями и длинными дорогами, ведущими в зиму. <... >

Я не смею более писать о себе и жаловаться. Сейчас, когда Россия навлекает на себя одно несчастье за другим, все, что касается меня самого, видится мне таким незначительным и недостойным упоминанья. Окажись ты вдруг там, на твоей великой и тяжкой родине, тебя всю переполнили бы ее печали и плачи. Как я желал бы, чтобы она была и моей родиной! Я имел бы право отзываться на каждый удар и сострадать в ее великом страданьи.

Райнер

< Приписка: >
Посылаю тебе, дорогая Лу, новое измененное (только внешне) издание «Историй о Господе Боге» [см. примеч. к письму 4] — так его удобней держать в руках и читать!

7

Медон-Валь-Флери под Парижем,
вилла де Брийян,
14 ноября 1905

Дорогая Лу,

все вышло иначе. Твоя открытка из Испании была для меня, как ты догадываешься, полной неожиданностью, но в то время я не мог еще знать, что и мне придется отвечать неожиданностями. Когда я вернулся сюда из Фридельхаузена [с 28 июля по 9 сентября 1905 г. Рильке гостил у своей знакомой, графини Луизы фон Шверин (1849—1906) в ее замке Фридельхаузен на реке Лан (неподалеку от Касселя и Map бур га). Осенью 1 906 г. Рильке вновь провел в этом замке около месяца.], Роден пригласил меня поселиться у него. Я принял его предложение, и вот, непредвиденно, из этого образовалось нечто реальное и длительное. Его любезность и дружелюбие поддерживают меня внутренне, а внешне — те обязанности, кои он возложил на меня, дабы мне немного помочь. С конца сентября я занимаюсь тем, что пишу бóльшую часть его писем [в сентябре 1905 г. Рильке поселился в Медоне у Родена, сначала в качестве его гостя и страстного поклонника, позднее — в качестве его секретаря. Пребывание Рильке у Родена завершилось осложнением их отношений: в мае 1906 г. Рильке покидает Медон и возвращается в Париж.] (на таком французском, за который где-нибудь наверняка есть Чистилище). Он доволен мною и добр, и хочет, чтобы у меня оставалось время и для собственных дел. Вся вторая половина дня принадлежит мне полностью, да и вокруг него самого — такая атмосфера труда и умения, что я, вероятно, смогу здесь научиться всему, чего мне недоставало. Мне отведен маленький домик — в его саду, раскинувшемся на холмах Медона. Ты найдешь этот домик, хотя он и крохотный, на прилагаемой открытке, по соседству с его собственным домом и рядом с «Musée», в котором выставлены его великолепные вещи.

Я не писал тебе, но часто уносился к тебе мыслью. А теперь я даже не знаю, куда ее направить. В Петербург? Как там дела у твоих? А твое здоровье? Пожалуйста, не забудь сообщить. Как прошло испанское путешествие? Теперь, когда я обосновался неподалеку, я, наверное, съезжу в Испанию [желание Рильке посетить Испанию осуществилось лишь в ноябре 1912 г. Почти четырехмесячное путешествие по испанским городам (Мадрид, Толедо, Севилья, Кордова, Ронда) произвело на поэта сильнейшее, неизгладимое впечатление]. Моя первая лекционная поездка (в Дрезден и Прагу) уже позади; в начале марта, по видимости, состоится вторая: меня пригласило берлинское «Общество искусства» [в сентябре 1906 г. писатель и художественный критик Херват Вальден (наст. имя и фамилия — Георг Левин; 1878—1941), известный впоследствии как основатель и редактор экспрессионистского журнала «Der Sturm» («Буря»), а также одноименных издательства и галереи, пригласил Рильке выступить в руководимом им берлинском «Verein für Kunst». Рильке согласился, предложив прочитать, наряду со своими художественными произведениями, доклад о Родене, с которым уже дважды выступал осенью 1905 г.: в Дрездене (23 октября) и Праге (25 октября). Выступление в берлинском «Обществе искусства» состоялось 20 марта 1906 г.].
Не проехать ли мне через Геттинген? А может, и выступить? [во время своей второй лекционной поездки (с 25 февраля по 31 марта 1906 г.) Рильке в Геттинген не заезжал.]

Говорить о Родене мне всегда в радость. Я думаю, мой доклад превосходит, в какой-то мере, мою маленькую книжку [свой доклад о Родене Рильке считал более зрелой работой, нежели свою небольшую книжку о французском скульпторе, завершенную в Париже в конце 1902 г. и напечатанную в Берлине весной 1903 г. (2-е изд. — 1904). Переиздавая книгу в 1907 г., Рильке включил в нее (в доработанном виде) и свой доклад 1905 г.], во всяком случае, он «произносится» так же, как та «писалась».

Здесь в Париже у меня появилось двое русских знакомых; благодаря им в мои руки попадают изредка и русские книги.
[Рильке имеет в виду постоянно проживавших в Париже искусствоведа и коллекционера Виктора Викторовича Голубева (1878—1945) и его жену, писательницу Наталью Голубеву (1879—1941), чей портрет (бюст) был выполнен Роденом в 1905 г. 13 ноября 1905 г.
Рильке рассказывал в письме к жене: «А вчера... ты подумай, случайно выяснилось, что эта милая русская женщина, скульптурный портрет которой выставлен в Salon d'Automne, [Осенний салон (франц.)] давно уже знает и любит все мои произведения. И вот вчера мы оба, Роден и я, были приглашены к ней на чай. Мы провели славный, изысканный тихий час, насыщенный ароматами русского чая и ее неторопливой, очень русской красотой и значительностью. <...> Ее муж, господин Голубев, настоящий русский дворянин, еще молодой, но полный духовной энергии и обладающий великолепным собранием (ты подумай!) древних Livres d'heures [Часословы (франц.)]. Он владеет огромными поместьями на Украине, дворцом и парком, и конным заводом, на котором выращивают арабских скакунов. Он предоставил в мое распоряжение свою прекрасную русскую библиотеку, но у меня так не хватает времени, так мало времени!» (Rainer Maria Rilke. Briefe aus den Jahren 1902 bis 1906. Leipzig, 1930. S.270—271)]

— Но что же станет с Россией? Не все ли потеряно? Прошу тебя, дорогая Лу, передай сердечный привет твоему мужу и откликнись хоть одним словцом, которое бы я услышал, как и все звучащее вместе с ним.

Райнер

Твои книги, что были до сих пор у меня, вернутся к тебе наконец из Ворпсведе в ближайшие дни.

8


< Санаторий Валь-Мон>. Понедельник.
<13>

Д о р о г а я,

значит, вот оно, видишь, — к чему я был готов, о чем предупрежден уже три года тому назад благодаря моей чуткой натуре: нелегко ей нынче, нелегко одолеть недуг; ведь за это долгое время она растрачивала себя в неприметных попытках помочь, подлечить, подправить,
[Рильке начал ощущать свое недомогание (белокровие, как выяснилось впоследствии) в 1922 г. В августе-сентябре 1923 г. он лечился в санатории Шёнек на берегу Фирвальдштетского озера. С декабря 1923 г. по июль 1926 г. он трижды находился в санатории Валь-Мон над Женевским озером. Четвертое и последнее его пребывание в этом санатории — с 30 ноября 1926 г. Через месяц, 29 декабря, Рильке умер.]

и еще до того, как сложилось нынешнее бесконечно мучительное состояние со всеми его последствиями, ей пришлось со мной вместе перенести вялотекущий кишечный грипп. И теперь, Лу, я не знаю, как много Ада, ты знаешь, какую боль, физическую, поистине огромную, я впустил в пласты моего существования, разве что это все — исключение и путь уже обратно на волю. Но теперь. Эта боль покрывает меня. Подменяет меня. Днем и ночью.

Откуда взять силы?

Лу, дорогая Лу, врач напишет тебе, госпожа Вундерли напишет тебе — она приехала сюда на несколько дней, чтобы помочь мне [Нанни Вундерли-Фолькарт (1878—1962) — близкая приятельница Рильке в швейцарский период его жизни. 9 декабря она приехала в санаторий Валь-Мон, чтобы ухаживать за больным поэтом; была рядом с ним в момент его смерти.]. У меня хорошая опытная сиделка, и я доверяю своему врачу [имеется в виду Теодор Хэммерли-Шиндлер (1883—1944), врач в санатории Валь-Мон. Рильке был его пациентом с декабря 1923 г.], который за три последних года наблюдает меня уже в четвертый раз. Но это: Ад.

А у тебя, у вас, как дела? Будьте оба здоровы! Что-то носится в воздухе на исходе этого года, предвещающее беду, угрожающее.
П р о щ а й, д о р о г а я м о я.

Т<вой> Райнер
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...