3 November 2008

Япония: Мир в горчичном зерне / Seeing the World in a Grain of Sand

Светлана Рыбалко
журнал "Дизайн"
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

«...Мне подарили несколько вееров.
Дня девушки достаточно одного,
но мы ходим с веерами, как японки...»

Из мемуаров.
Англия. XVIII ст.

Более трехсот лет прошло с тех пор, как первые европейцы побывали в Японии, открыв тем самым западному миру новый культурный континент. Хайку, икэбана, дзэн, каратэ, харакири — прочно вошли в нашу лексику и не требуют специальных разъяснений. И вместе с тем следует признать, что, увлекаясь и подражая японцам, мы на самом деле не так уж далеко ушли в своих представлениях о Японии от фантастических рассказов Марко Поло об удивительном крае Зипангу (1). Первая попытка освоения искусства Японии в рамках европейского стиля никоим образом не приблизила нас к пониманию ее духа и принципов. Так, стиль рококо, с его склонностью к интеллектуальной игре, активно включил японские фарфор, текстиль, лаки в интерьеры своих многочисленных «восточных» галерей, кабинетов, павильонов, ставших почти обязательным элементом всех европейских архитектурных ансамблей (2). Однако и ориентализирующие архитектура и интерьеры, и великолепные коллекции, собранные тогдашними законодателями мод, среди которых Людовик XIV, кардинал Мазарини, мадам Помпадур, Мария-Антуанетта, курфюрст Август Сильный (3), в целом создавали обобщенный образ Востока как воплощения любви и радости, неги и ленивой чувственности. Галантный век искал свое гривуазное отражение в зеркале японского искусства.

(Лаковая коробочка для чая. В современных японских "лаках" разрабатываются традиционные мотивы "четырех времен года")

Новая волна увлечения Японией была связана с «открытием» японской гравюры в середине XIX столетия. Французы первыми оценили цветовую и графическую выразительность красочных эстампов, знакомство с которыми во многом определило пути развития европейского искусства второй половины XIX — начала XX века (4). Наиболее активно японский опыт осваивался стилем модерн, который невозможно представить без упругой, динамично развивающейся линии, к осознанию выразительности которой подтолкнули японские эстампы. Европейский мир на рубеже столетий, находясь в состоянии мистических предчувствий и обостренной чувственности, увидел в японском искусстве «пьянящие и дразнящие цветы вдохновения».

И, наконец, минимализм — детище XX века, с его поиском и отрицанием новой рациональности, блеском и нищетой промышленных свершений. Теперь Япония представляется образцом минималистического дизайна, хотя уместно задаться вопросом: а может быть, мы снова ищем отражение себя—уставших от шума мегаполисов, смыслов и текстов... Может быть... Поэтому, наверное, стоит попробовать выяснить, что находится по ту сторону зеркала.

Вместо пролегоменов

«Навстречу?— Так ты ее никогда не встретишь!
Я бы тебе посоветовала идти в обратную сторону!»

Л. Кэролл. Алиса в Зазеркалье

Зеркало — вещь коварная, если к нему подходить с европейскими привычками. Можно в него всматриваться пристально, можно менять позиции, а в результате увидишь большее количество своих же отражений. Так, например, можно, в сотый раз меняя интонации, рассказывать о японском доме — гениально простой конструкции, состоящей из деревянных балок и раздвижных (или съемных) картонных стен; о его открытости природе, о чистоте модульного принципа, в основе которого лежит размер соломенной циновки (татами) и который прочитывается в числовых пропорциях дома, создает его ритмическую и конструктивную основу; об идеальной «пустоте» японских интерьеров, где все вещи убираются в шкафы, которые практически сливаются со стеной (шкафы-купе, — согласно закивает читатель); о раздвижных внутренних перегородках — ширмах (фусума), позволяющих превращать многокомнатное пространство в большой просторный зал и наоборот. Все это уже на тысячи ладов повторялось в популярной и специальной литературе и, конечно же, действительно имеет место быть, но малопродуктивно для понимания принципов японского эстетического опыта. Поэтому мы пойдем другим путем, воспользовавшись знаменитым коаном Мацуо Басё (5), легшим в основу хрестоматийно-известного хайку «Старый пруд».

По ту сторону

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка,
Всплеск в тишине.

Мацуо Басе

Три столетия читающий мир размышляет над прыжком зеленой попрыгуньи, а многочисленные интерпретации на эту тему адептов дзэн обессмертили ее прыжок. В принципе, следовало бы ограничиться подсказкой этого «входа» в Японию и замолчать. Однако всплеску и наступлению озарения, проникновению в суть вещей предшествует созерцание застывшей глади пруда, полет лягушки и, конечно же, сам поэт, находящийся на берегу. Стало быть, есть некое предварительное пространство, в котором созерцание еще не нарушает «прихотливых мыслей ход» и трудно удержаться от соблазна прокомментировать нечто...
Не вдаваясь в слишком уж специальные рассуждения о приведенном выше хайку поэта, хотелось бы пояснить, чтó именно побуждает обращаться к нему, как к самому яркому воплощению японского опыта восприятия мира. С этой целью удобнее воспользоваться украинским переводом, предложенным востоковедом Е. Шелестовой, который представляется более близким к духу оригинала:

У тихому ставку – ти ба!
Шубовснуло: пірнула
Стрімко жабка.

Через украинское неподражаемое в своей искренности и простоте выражение («ти ба!») и звуковой образ действия («шубовснуло» — от «шубовсть») передается внезапность и эмоциональная сила впечатления, которое не только есть прорыв к озарению в практике дзэн, но и характерно для японского типа мировосприятия в целом. Как показывают исследования последних лет, особенности геоклиматического континуума (ежедневно на японских островах фиксируется от трех до пяти слабых толчков, периодические землетрясения и цунами, извержения вулканов) обусловили преобладание эмоционального начала в характере японцев. (7) Отсюда—такое настойчивое стремление к равновесию, постоянству и, одновременно, осознание содержательности изменчивого, которое мыслится как импульс, прорыв в глубины сокрытого. Оттого так любимо поэтами-хайкаистами слово «вдруг», которое стало литературным приемом, фиксирующим миг перемещения в иную плоскость бытия. В этом смысле все явления японской художественной культуры подчиняются принципу взаимодействия и взаимодополнения противоположных начал — покоя, стабильности и изменчивости, всплеска (Инь-Ян - кивнет «продвинутый» читатель). Всплеск зеленой жабки потому и оказал такое глобальное воздействие, что старый пруд есть воплощение неподвижности и тишины. В этом смысле японский жилой дом, система которого разрабатывалась монахами секты дзэн — идеальный образ пространства, позволяющий созерцающему уму воспринимать различные проявления мира природы, который для дзэнца есть сущность Будды (8). Картонные стены не препятствуют проникновению звуков из прилегающего к дому сада: шелест листвы, стук дождя...

Майские льют дожди.
Что это ? — лопнул на бочке обод ? –
Звук неясный ночной

Мацуо Басе

Белые стены, полумрак в японском интерьере, ощутимый за счет выноса крыши и слабой светопроницаемости бумаги, используемой в окнах вместо стекла, наполняют дом безмолвным диалогом света и тени, созерцание которых стало самой совершенной школой творчества. Стоит вспомнить, что само изобретение письменности на Дальнем Востоке объяснялось созерцанием теней (9), отбрасываемых ветвями деревьев, а появление монохромной живописи — эстетическим впечатлением одной придворной дамы, восхищенной тенью бамбука, легшей на стену в одно из полнолуний, получившем такое же бессмертие, как лягушка Басе.

Яркий лунный свет!
На циновку тень свою
Бросила сосна.

Кикаку


Благородная бедность

Вот все, чем богат я!
Легкая, словно жизнь моя,
Тыква-горлянка...

Мацуо Басе

Не менее важным фактором, определившим стиль японских интерьеров, является особое почитание бедности, что даже нашло соответствующее выражение в японском языке — ваби. Понятие ваби, по сути, — эстетическое выражение этического принципа «не быть в модном обществе своего времени». Быть бедным, не зависеть от мирских вещей — богатства, славы, репутации — и в то же время чувствовать присутствие некоего внутреннего неоценимого сокровища, находясь вне времени и общественного положения. Как замечает по этому поводу профессор Д. Судзуки, «на языке практической повседневной жизни ваби значит: довольствоваться небольшой хижиной с комнатой из двух-трех татами и тарелкой овощей...»

Созвучен этому дзэнскому понятию и даосский идеал совершенномудрого человека, который должен жить так, чтобы все его имущество помещалось в носовом платке. Поэтому «минимализм» японских интерьеров воспринимался в классическую эпоху скорее как свидетельство высокой духовной организации его хозяев. Благородная бедность, «пустота» не есть пустота в европейском смысле. Она наполняется духовной энергией человека. Этот же принцип наблюдается и в классической японской живописи: «Пустота в картине это тоже живопись, ее следует заполнить своим сердцем», — писал Тоса Мицуоки (10).

Вместе с тем, интерьер традиционного жилого дома как зримый образ тишины и покоя создавал идеальный фон для немногочисленных предметов, появляющихся лишь по мере необходимости и в то же время привлекающих к себе внимание. Отсюда — повышенная эстетическая нагрузка вещи.

Вещь в интерьере

Что вышло из руки японца
То в каждой черточке хранит
Любовь к труду, изящный вид.

К. Бальмонт
«К Японии»

(лаковая шкатулка для чая)

К вещам японцы относились (и относятся) двояко. С одной стороны, буддийское учение о бренности мира исключало проблему долгого служения вещи человеку: проходят чувства, гибнут империи, как миг, проходит человеческая жизнь. Вещь в этой системе мирочувствования тоже не более чем миг. Кроме того, привязанность к вещам противоречила и даосскому идеалу «совершенномудрого», имущество которого, как мы помним, должно умещаться в носовом платке.

С другой стороны, вещь имеет и сакральное измерение. В системе синтоистских верований (11), она выступает в качестве синтай (тело божества) и нередко отождествляется с ее хозяином. Отсюда умение ценить красоту, старину изделия, которое, впрочем, никогда не переходило у японцев в «вещизм». Знаменитые сокровищницы японских императоров не имеют ничего общего с пещерой Али-Бабы, гробницей Цинь Ши-хуанди, Оружейной палатой Московского Кремля и прочими вымышленными или реальными примерами материализованной идеи богатства и величия. В несметных сокровищах японских императоров — уникальные коллекции музыкальных инструментов, живописных и каллиграфических свитков. Так, еще в XVII веке португальский миссионер Алессандро Валиньяно с удивлением отмечал в своем донесении: «...и не менее удивительно различное значение, которое они придают вещам, считающимся в их глазах сокровищами Японии, хотя нам такие вещи кажутся тривиальными и детскими; они в свою очередь считают наши ювелирные изделия никчемными... Листок бумаги с рисованной на нем птичкой или деревцем может продаваться у них за три, четыре или десять тысяч дукатов, если это работа признанного мастера, хотя, на наш взгляд, она не стоит ничего». (12)

Итак, вещь ценна прежде всего своим эстетическим и содержательным качеством и лишь затем — материальным. Не случайно знаменитый художник XVII века Огата Корин (13), и сегодня считающийся «самым японским из всех когда-либо живших японских художников», будучи приглашенным на пикник эпатировал аристократическое общество тем, что достал свой завтрак упакованным не в соответствующую шкатулку, а завернутым в банановый лист, декорированный золотом. Чтобы почувствовать всю остроту и двусмысленность этого эпизода, стоит лишь представить, как участники прогулки достают свои завтраки из роскошных шкатулок, демонстрируя их красоту и, соответственно, дороговизну, искоса поглядывая на Огата Корина — самого модного художника в Киото. Сложно сказать, чего в этом жесте было больше: эстетства или иронии. Кстати лист затем был пущен художником по реке, что придало всему эпизоду дополнительную эстетическую и философскую окраску. Однако из множества смысловых нюансов упомянутой акции мы извлечем один, наиболее важный в контексте нашей темы. Уж если Огата Корин — выдающийся художник-декоратор своего времени, предпочел всем художественным изыскам простой банановый лист, где отделка золотом с одной стороны подчеркивает ценность и красоту природы, а с другой — нивелирует ценность золота, то очевидно, он имел в виду, что никакое искусство не может быть совершеннее природы.

Таким образом, природа мыслилась японцами как источником красоты, что во многом определило эстетические критерии, предъявляемые к предметному миру интерьера. Уже их появление в пространстве жилого дома определялось ее ритмом, поэтому в вазе - всегда цветок, соответствующий времени года; свиток в нише сервировка стола, костюм — отмечены любованием особенностями сезона.

Европейские путешественники в начале XX века с восторгом отмечали это сезонное красноречие кимоно — традиционной японской одежды: «Всякая японка из высшего класса имеет большой выбор нарядных костюмов для всякого времени года. Во время цветения персиков и вишен она носит кимоно, вышитое такими же цветами; наступало время расцвета хризантемы, — и она сейчас же меняет прежний наряд на другой — изящно расшитый хризантемами; таким образом, костюм японок — этих живых цветов — менялся соответственно цветам японской флоры.» (14)

Кроме того культ природы, поэтизация ее мотивов, явлений и форм обусловили осознание красоты природного материала, стремление выявить его сущность в конструктивной логике предмета, подчеркнуть особенности фактуры и цвета.

Классическая художественная система оказалась созвучной рационалистическим принципам современного дизайна. Даже в самых авангардных объектах прослеживаются характерные для японской эстетической традиции черты: лаконичность и графическая выразительность форм, функциональность, выявленность красоты материала, его особенностей, — словом, все то, что веками отшлифовывалось поколениями художников. Эта общность эстетических принципов позволяет японским дизайнерам осваивать новые материалы, экспериментировать с формой, вводить предметы с новым обликом в традиционный интерьер, не теряя национального своеобразия соответствовать ритмам современной цивилизации. Классика для японцев — не только аромат старины, но и школа искусства. Неслучайно, художником, создавшим современное искусство Японии, искусствоведы называют Огата Корин — мастера XVII столетия.


Предметный мир и поэтическая культура

Поэтическая культура Японии — это тот особый мир, в котором формировались эстетические предпочтения японцев, вырабатывались нормы и правила, приемы и традиции. Практически все хрестоматийно известные сегодня примеры художественных решений так или иначе связаны с японской поэзией. Один из наиболее часто встречающихся мотивов в изобразительном искусстве — «Яцухаси» (образы, связанные с культовым романом классической Японии — Исэ-моногатари). Собственно роман представляет собой описания похождений блестящего кавалера Аривара-но Нарихира, каждое из переживаний которого завершается утонченным поэтическим опусом. Созданный в IX веке роман почти сразу стал литературной классикой. Его текст развит на фрагменты (даны) и пронумерован, стихи учили и учат на память все поколения японцев, а сам поэт причислен к «Шестерке бессмертных поэтов Японии». Безусловным шедевром признаны стихи, написанные во время отдыха у пруда с восемью мостками и цветущими ирисами. Именно их красота напомнила поэту красоту любимой и он сложил:

Любимую мою в одеждах,
Изящных там, в столице,
Любя оставил...
И думаю с тоской, насколько
Я от нее далек.

В росписи веера, ширмы, инкрустации шкатулки, принадлежащих уже знакомому читателям художнику Огата Корин — интерпретации этого сюжета, изобразительная версия которого (волны, ирисы) стала одним из наиболее распространенных мотивов в оформлении интерьеров, мебели, текстиле.
Не менее популярна в прикладном искусстве и тема «четырех сезонов», представляющая своеобразный «каталог» цветов и растений, символизирующих времена года. Сезонная палитра образов в течение ряда веков разрабатывалась в японской поэзии, формируя устойчивые ассоциации: сосна — зима; цветущие персик, слива или сакура — весна; ива — лето; травы, клевер, хризантема — осень. Их изображения вошли в репертуар всех жанров художественного творчества — от росписей ширм, вееров и шкатулок до узоров кимоно. Современные японские лаки на тему времен года оживляют в памяти «эпоху Бессмертных поэтов», выражавших свои чувства с помощью сезонных образов:

Пущусь наугад!
Будет удача, не будет...
Первый иней лег,
И брожу я, завороженный,
Там, где белые хризантемы.

Осикоти-но Мицунэ

В японском классическом искусстве зафиксированы и более изысканные образцы поэтической ауры вещей. Так, например, одна из композиций Себунсай Эйси представляет собой своего рода тест на знание классической литературы. Нарядная накидка красавицы украшена вышитыми изображениями синей полосы реки, двух женских фигур с вальками у чана и маленькими стилизованными хризантемами. Сюжет с вальками входит в круг осенних ассоциаций: в это время года крестьяне обрабатывали ткани, и монотонный стук вальков стал одной из поэтических метафор осени. Однако изощренность замысла заключается именно в сочетании указанного сюжета с изображением хризантем. В японском языке понятия «хризантема» и «слышать» звучат одинаково: «кику». Обращение к звуковым ассоциациям (слышать стук вальков) создает второй план изображения, помещает его в контекст многовековой поэтической традиции Японии:

Осенний ветер.
С прекрасных гор Есино.
Ночь глуше и глуше.
Холодно в старом селенье.
Где-то вальки стучат.

Санги Масацунэ

Цвет

Цвет в архитектуре и дизайне Японии — предмет особых дискуссий. Традиция ахроматизма, создавшая утонченную эстетику дзэнских интерьеров и садов, живописных и каллиграфических свитков соседствует с использованием ярких, насыщенных оттенков красного, желтого, синего цветов. Однако, если суммировать цветовые предпочтения японцев, отразившиеся как в классическом искусстве, так и в современном, то складываем вполне согласованная картина. Наиболее употребляемые в художественной практике цвета соответствуют древнекитайскому учению о пяти первоэлементах, где синий, красный, желтый, белый и черный символизируют, соответственно, дерево, огонь, землю, металл и воздух. Каждый из этих цветов имеет свою историю и традиции использования.

Согласно археологическим данным, наиболее древний, восходящий к периоду Дземон (6000-7000 лет тому назад) — красный цвет. Уже тогда японцы покрывали глиняную посуду киноварью. С течением времени японцы научились добывать различные оттенки «красного»: марена, сафлор, рубин, киноварь, цезальпиния и другие. Этот царственный цвет нашел применение в культовой архитектуре, посуде, текстиле, парфюмерии. В эпоху Токугава он был привилегией исключительно высшего сословия. (15) Вместе с тем, ослепительная яркость красного цвета почти всегда смягчалась за счет его сочетания с белым. Так, придворные дамы надевали поверх ярко-красной одежды мантию из белого шелка-сырца, который создавал эффект бледно-красного. Тот же принцип наблюдается и в традиционной одежде служителей храма Мико, и в цветовом решении Токийской телебашни, и в дизайне государственного флага.

Открытие японцами в XII веке на северо-востоке страны золота расширило границы применения желтого цвета в изобразительном искусстве. Это, прежде всего, знаменитый «Золотой зал» в храме Тюсондзи, украшенный золотыми листьями и черным лаком и «Золотая чайная комната», построенная в начале XVI века сегуном Хидэеси (16). В области прикладного искусстве золотой порошок оказался весьма кстати. Золотистый фон раздвижных ширм слегка мерцал в полумраке японского интерьера, обретая при этом благородное приглушенное звучание. В сочетании с черным лаком золото различных шкатулок и тушечниц создает эффект торжественной строгости.

Синий цвет обычно использовался в одежде чиновников. Сегодня он также один из наиболее часто встречающихся в униформе различных корпораций.

Белый и черный, как уже отмечалось выше, выступают как в дуэте, так и в сочетании с другими цветами. Однако изысканность монохромных решений всегда по-особому ценилась в Японии. В знаменитой «черной атаке», всколыхнувшей мир европейской моды в начале 1980-х годов, когда два японских дизайнера Кавакубо Рэй и Ямамото Еджи представили свои коллекции, построенные на сочетании черного, белого и серого тонов, можно увидеть продолжение классических традиций. Так, сохранились сведения о том, как почти три столетия назад мастер эстетического эпатажа, все тот же Огата Корин, потряс современников созданным для жены друга костюмом. Наряд состоял из двойного черного кимоно с черным широким поясом (оби) и белоснежного нижнего кимоно, которое было видно у ворота и внизу у ног при движении. Продемонстрированный во время чайной церемонии костюм резко контрастировал с пестрыми кимоно других присутствовавших женщин, снискав славу самого изысканного наряда сезона.

Таким образом, как бы ни восхищались японцы красотой различных оттенков красного, желтого и синего, все же особые лаконизм и содержательность сочетания черного и белого оказывали большее эстетическое впечатление, возвращая в мир безмолвного диалога света и тени, порождающего бесконечные вереницы образов культуры.

**
1 – Марко Поло (1254-1344) — венецианский купец, автор знаменитой «Книги о разнообразии мира», из которой европейцы впервые узнали о Японии. Сам Марко Поло на Японских островах не бывал, но слышал рассказы о стране Зипангу, будучи в Китае.

2 – См. Николаева Н.С. Япония-Европа: диалог в искусстве. - М.: Изобразительное искусство, 1996.

3 – Август Сильный собрал в своем дворце 60 тысяч произведений китайского и японского фарфора. Маркиза де Помпадур истратила на приобретение японских лаков весьма внушительную сумму — 110 тысяч ливров (стоимость хорошего имения во Франции).

4 – В частности творческие эксперименты импрессионистов и постимпрессионистов связаны с изучением японских эстампов.

5 - Мацуо Басе (1644-1694) — знаменитый японский поэт, мастер хайку.

6 - Предыстория знаменитого хайку о лягушке такова: когда Басе изучал дзэн под руководством мастера Бутте, последний пришел к нему и спросил: «Как ты поживаешь в эти дни?»
Басе: «После недавнего дождя вырос мох, как никогда зеленый».
Бутте: «Какой буддизм существует до зелености мха?»
Басе: «Лягушка прыгает в воду, слушай».

7 - Шелестова E. H. О понимании «духа природы» в пейзажном искусстве Китая и Японии // Проблема человека в традиционных китайских учениях. - М.: Наука, 1985.

8 - Такие детали традиционного интерьера, как ниша (токо), полки (тана), книжные полки (сеин) восходят к стилю, в котором сооружались комнаты, использовавшиеся для занятий жившими при монастырях буддийскими монахами.

9 – Согласно легендам, создателем иероглифической письменности был министр императора Хуан-ди (2689 - 2597) — Цан Се.

10 - Тоса Мицуоки (1617-1691) — живописец и теоретик искусства, автор трактата «Тайное предание школы Тоса».

11 - Синто (Путь богов) — комплекс национальных верований японцев, в основе которых - представление об одушевленности природы.

12 - Алессандро Валиньяно (1539-1606) — португальский иезуит, находившийся с миссией в Японии.

13 - Огата Корин (1658—1712) — живописец, художник лаков и керамики.

14 - Гессе-Вартег Э. Япония и японцы: Жизнь, нравы и обычаи современной Японии / Пер. с нем. М. А. Шрейдер. - СПб.: A. A. Девриен, 1904.

15 - Нередко горожане прибегали к различным ухищрениям, дабы покрасоваться в «недозволенных» цветах. Так в новелле Ихара Сайкаку рассказывается о том, как один кавалер подарил своей возлюбленной наряд из алого шелка. Поскольку открыто в нем появиться она не могла, то сверху была надета накидка синего цвета, в которой кавалер прожег дырочки.

16 - Военный диктатор, поклонник чайной церемонии.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...