23 October 2008

Валерий Тодоровский. "Любовь" (окончание) / Todorovsky, Lubov, screen script (part 2)

Журнал "Киносценарий", № 2 1992 год
Сканирование и spellcheck; подбор фотографий – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/


начало

Они свернули с шоссе и вошли в лес. Через несколько шагов остановились у новенького деревянного забора. В темноте виднелся дом, выстроенный лишь наполовину. Было крыльцо, стены, в стенах — окна, не было лишь крыши.
— Мы с отцом строим,— сказал Саша.— Уже три года, каждое лето.
Они поднялись на крыльцо.
— Здесь большая комната. Кухня, видишь? Лестница на второй этаж.— Лестница уходила в небо.— Там будут еще две комнаты, маленькие. Одна станет нашей, когда мы будем приезжать. Самый нормальный дом.
Все вокруг было усыпано стружками, битым стеклом, столярным инструментом. Маша посмотрела на звездное небо над головой.
— А если... дождь?
— Тут еще не все готово,— он ревниво следил за ее реакцией.— Я хотел тебе просто показать.
Саша подошел к ней, обнял ее, но она отстранилась.
— Я хочу есть,— сказала Маша.

Ужинали при свете керосиновой лампы, под открытым небом, завернувшись в ватные одеяла. Маша пододвинула ему бутерброд покрасивее и быстро спрятала руку под одеяло, в тепло. Он поднес ко рту пучок зеленого лука, но в последний момент остановился и, что-то сообразив, отложил лук в сторону. Маша засмеялась, и он, догадавшись, что она поняла, тоже засмеялся. Спать легли на полу, накрывшись ватными одеялами. Целовались. Долго, начиная задыхаться.
— Нет,— говорила Маша.
Саша откатывался в сторону и, остывая, смотрел на звездное небо. И снова целовались, и снова он смотрел на звезды.
— Не надо больше,— сказала Маша.— Этого не будет.
Он молчал.
— Только не обижайся.
— Я не обижаюсь.
— Но я же вижу.
— Можно мне спросить? — он приподнялся на локте.— Ты... У тебя... был кто-нибудь?
— Был.
— Кто?
— Какая разница?
— Просто хочется знать.
— Это был очень хороший человек. Такой ответ тебя устраивает?
Саша молчал.
— Что же ты не живешь со своим очень хорошим человеком?
Она сбросила одеяло и, подрагивая от холода, стала одеваться.
— Мне надо ехать.
Саша не шелохнулся.
— Ты меня не проводишь?
— А уже нет электрички,— он усмехнулся, встал с постели и подошел к ней.— Оставайся.
Он взял ее за руку и потянул к постели.
— Да ты что? Ты с ума сошел!
Она пыталась вырваться, но Саша силой уложил ее на пол, навалился всем телом, прижимая к доскам руки. Ему удалось сорвать лифчик, целовать грудь, но она отбивалась, оттаскивала его за волосы.
Саша уступил.
— Подонок!
Саша сидел среди одеял, бессмысленно ухмыляясь.
— Мразь...
Она быстро оделась и выбежала за дверь. Он сидел долго, глядя на звезды, расставленные в небе четко и ясно. Потом вскочил и бросился вон из дома.

Они шли рядом по темному шоссе. Саша забегал вперед и в бешенстве говорил:
— Ты, амёба, бесчувственная тварь, ты решила надо мной издеваться? Тебя раздражает, что я тебя люблю, это тебя раздражает?! Тогда скажи: иди к черту, а не держи при себе, как... Не хочешь? А что ж ты хочешь? Чтобы я у вас дома гвозди прибивал? А я все думаю, что ж это мадам спать со мной не хочет? Брезгуешь? Уж, конечно, не девушка, пробы негде ставить. А с другими, как, получается? Сколько, смею спросить, мадам, уже сделано абортов?
Маша остановилась и дала ему пощечину. Саша расхохотался.
— Все у мадам тайна! Какие-то письма каждый вечер ожидаются прямо-таки с трепетом. Пока мужики не пишут, можно с мальчиком побаловаться! А я, идиот: замуж за меня выходи... Я у вас черная кость, сантехник домашний, так?! Мы, видите ли, сами дом строим, мадам презирает! Не смей нас презирать, понятно, это я еще могу вас презирать!
Маша молчала...
Ехали в электричке. Саша говорил:
— Мадам подыщет себе мужичка попрестижнее. Интересно, ты с этими, престижными, сразу в постель ложишься или денек все же крутишь мозги, строишь из себя целку? Ну, говори! Строишь? Чуть не забыл! Бабка-то жениха уже подыскивает, фотографии старушкам показывает. Что, никак пристроить повыгоднее не получается? Или мы вам по национальной принадлежности не подходим? Женитесь только на своих? Да что ты молчишь?!..
Он заглянул ей в глаза. Маша плакала...

В метро он нависал над ней, держась за поручень.
— Ну хорошо, прости... Я хотел поговорить, так вышло. Посмотри на меня. Ты же видишь... Разве непонятно? Я очень тебя люблю... и... А ты будто не видишь. Ты должна себя по-другому вести, так нельзя. Да скажи что-нибудь!..
Остановились у ее подъезда. Люди уже шли на работу.
— Иди домой,— сказала Маша и шагнула в дверь.— Приходи завтра, хорошо?
Он шел за ней.
— Почему же завтра? Почему не сейчас? Пришел лифт. Маша открыла дверь. Вдруг обернулась.
— Это... Очень сложно объяснить, я не могу,— сказала она.
— Что ты не можешь?!!
— Объяснить.
— Тогда... Иди ты...
Саша повернулся, чтобы уйти, но взгляд его упал на почтовый ящик.
— Посмотрим, что там у вас? — Он рванул дверцу, и на пол скользнуло что-то белое. Он быстро поднял конверт.
— Отдай! — она протянула руку.
— Что нам пишут очень хорошие люди...— Саша надрывал бумагу.
— Это не твое. Отдай. Отдай! — она сорвалась на крик.
— Прочту и отдам.
Он развернул бумагу и встал под лампочку.
— Мадам в волнении. Не это ли письмо мы так ждали? Итак. Приготовились...
— Прошу тебя, отдай письмо...— проговорила Маша.
— Начинаем... Так...— Он приблизил бумагу к глазам: — «ОВИР города Москвы. Прийти к инспектору Савостикову... С одиннадцати ноль-ноль...» Что это? — он поднял на нее глаза.
Молчание.
— Что это значит?
— Это значит, что я уезжаю.— Она медленно подошла к нему.
— Куда?
— В Израиль.
Они стояли лицом к лицу.
— Почему ты не сказала об этом раньше?
— Я боялась.
Он протянул ей бумагу. Она взяла. Она хотела погладить его по лицу, но Саша вздрогнул, как от прикосновения чего-то отвратительного.
— Ты... Тварь! Жидовка,— голос его сорвался.— Ты жидовка!
Он вышел из подъезда, услышав за спиной ее крик.

Ночью, впервые за много лет, Саша расплакался, лежа на своей постели.

В Москве пасмурно, моросит дождь. Вадим и Саша под зонтиком блуждают среди новостроек где-то на окраине города.
В а д и м. Сто восьмой, сто двенадцатый... Здесь же четные? Должен быть сто десятый. Черт, понастроили. Почему хорошие ляли вечно живут в таких трущобах? Ты можешь сказать, что случилось? Не хочешь — не надо. Где же этот дом... Сашка, Сашка...
С а ш а. Дим, эти, куда мы идем... Хорошие девочки?
В а д и м. Сегодня расклад верный, старая моя ватрушка с подругой. Ватрушка уже, кажется, ни на что не претендует, а подруга готова на все.
С а ш а. А сам-то ты хочешь?
В а д и м. Все ради тебя.
С а ш а. Но они точно дадут? Если это какой-то сомнительный вариант, я не хочу. Да — да, нет — нет!
В а д и м. Ну, брат, такого, чтоб сразу, не бывает. Всегда надо приложить усилие.
С а ш а. Смотря какое усилие. А нет — и черт с ними!
В а д и м. Я, конечно, молчал, но чувствовал, твоя евреечка себе на уме. Не хочешь говорить, не надо. Ну вот — сто десять. Спрятали, гады!..

В полутемной комнате кружились две пары. Интимная музыка располагала к сближению. Вадим танцевал, обнявшись с партнершей, в то же время в движениях его была некая небрежность.
Саша держался напряженно, и его партнерша, изящная и маленькая брюнетка, должна была поминутно привлекать его внимание. Она клала голову ему на плечо или долгим взглядом смотрела в глаза.
Пары вращались вокруг собственной оси. Когда Саша и Вадим оказывались между ними, происходил немой диалог: ну, что же ты? — показывал Вадим. Что за спешка? — мимикой отвечал Саша. Впрочем, когда лицом к лицу оказывались девушки они тоже не упускали случая перемигнуться и молча обменяться впечатлениями.
— Пойдем туда? — предложила партнерша Саше.
— Пойдем.
Она взяла его за руку и повела в другую комнату.
Вадим с облегчением вздохнул и уселся на диван. Девушка села рядом с ним.
— Он ей понравился...— сказала она.— А ты, говорят, ушел в семейную жизнь?
— Ушел. С головой.
— И никто не нужен? — она пальцами перебирала его волосы.
— Никто.
— Боже, где такие мужья? Ты не хочешь меня выдать замуж? Это было бы благородно. Вот хотя бы за этого Сашу. Хороший мальчик. Надо было мне оставить Сашу, а себе взять Лариску. Хотя тебе же никто не нужен!
— У Саши большая любовь, ему надо отвлечься,— сказал Вадим.
— А может, у него и ко мне будет большая любовь?..— говорила девушка с застывшей улыбкой на губах.

В темной комнате, на огромной двухспальной кровати сидели Саша и Лариса. Девушка начала раздеваться.
— Помоги мне. Заколка зацепилась.
Саша нащупал заколку в волосах, осторожно отстегнул ее.
— Спасибо.
— Слушай,— Саша повернулся к ней.— Скажи мне: зачем ты это делаешь? Просто так?
Она удивленно уставилась на него.
— Ведь я тебе не нравлюсь? Тогда зачем это делать?
— Нравишься,— сказала девушка.— Очень нравишься.
— Да?
— А иначе я бы не стала.
Она сбросила платье и упала на кровать. Саша раздевался.
— Супружеское ложе,— сказала девушка.— Я в жизни не лежала на такой кровати. Здорово, черт!

Вадим целовался.
— Я тоже хочу большой любви! — капризно сказала его девушка, отодвигаясь.— Немедленно говори мне о любви!
— Ладно, хватит,— помрачнел Вадим.
— Я хочу за тебя замуж! Я тебя люблю.
— Помолчи! — Вадим встал с дивана. Девушка рассмеялась. Она протянула к нему руки.
— Я пошутила, больше не буду... Вот зануда, пошутить нельзя.

Саша и Лариса лежали в разных концах кровати. Смотрели в потолок.
— Никогда не думала, что со мной такое случится,— сказала она.
— Извини,— сказал Саша.
— Не стоит.
Он встал, начал одеваться.
— Ты мне так понравился...— девушка сбросила одеяло, голая вытянулась на кровати. И сочувственно добавила: — Ты сходи к врачу, не запускай.
— Понятно,— Саша одевался быстро, как только мог.
— Подожди.— Она села на кровати. Саша остановился.
— Ты не расстраивайся, ладно? Не расстраивайся.
— Да.
Саша вышел. Он прошел через комнату, где увидел голого Вадима и девушку, и вышел за дверь.

Напротив Машиного подъезда была телефонная будка. Стоя в будке, Саша смотрел на ее окна и набирал номер. Трубку сняла Ревекка Самойловна. Саша молчал.
— Опять эти звонки,— сказала старуха.— Теперь молчат.
— Мама, выдерни шнур,— послышался голос Ирины Евгеньевны.— Я говорю, выдерни.
— Я сама знаю,— сказала Ревекка Самойловна и отключила телефон.

Он укрылся на даче. Жил в доме под открытым небом. Ночью становилось холодно, и тогда Саша в металлическом корыте раскладывал костер. Засыпал он рано, не дождавшись темноты. Спал на полу, завернувшись в старые ватные одеяла. Просыпался еще в темноте и уже не мог заснуть. На рассвете завтракал, раскладывая на газете хлеб и сваренную с вечера картошку. На крыльце пил заваренный до черноты чай.
Позавтракав, он взбирался вверх по стене дома, веревкой поднимал с земли доски и делал крышу. Иногда доски падали, и приходилось повторять все заново. Так проходило время почти до вечера...

С а ш а. Это все равно, что умерла. Села в самолет и умерла. И нет ее.
В а д и м. Да почему умерла? Будет себе жить, там тоже жить можно.
С а ш а. Нет, ты не понимаешь.
В а д и м. Что я не понимаю, что я не понимаю?!
С а ш а. Она навсегда уезжает!
В а д и м. Ну и что теперь делать? Между нами, я иногда думаю, в какой Израиль мне свою отправить?..

Вечером он шел купаться. Майская вода была холодная, темная, застывшая. Потом спал...
Однажды во время работы он увидел Машу. С сумкой в руках она шла по шоссе, оглядывая садовые участки. У дома с недостроенной крышей она остановилась. Сверху Саша следил за ней.
Она прошла через калитку, заглянула в дом. Никого. Прошла вовнутрь. Саша наблюдал за ней.
Маша поставила на пол сумку и принялась разгружать ее, вынимая пакеты, бутылки кефира и еще что-то. Посмотрела наверх. Он отпрянул, и сразу стали слышны шаги по крыше, застучал молоток. Саша работал. Она вымела из дома грязь. Постелила разбросанные одеяла. В угол сложила гору инструментов. До вечера они не сказали друг другу ни слова. Саша спустился в дом, когда крыша была готова. Молча, сидя напротив друг друга, ужинали.

В сумерках шли к пруду. Раздевшись до трусов, Саша бросился в воду и поплыл. Краем глаза он видел, что Маша раздевается в стороне. Вскоре она догнала его и поплыла рядом. У противоположного берега остановились. Они стояли по грудь в воде, и только сейчас Саша заметил, что она без купальника. Она обняла его за шею и поцеловала...

...Голые, они лежали на прибрежной траве. Она положила голову ему на плечо, и он, прижимая ее к себе, смотрел в небо, обалдевший от счастья. И вдруг рассмеялся на весь лес смехом, понятным только ему.

На полу стояла керосиновая лампа, мотылек кружился вокруг нее. Завернутые в одеяла, они сидели рядом, соприкасаясь плечами. Маша рассказывала:
— ...Отец пахал на него, тянул проект, а начальник этот, который ничего в проекте не смыслил, вначале ездил по заграницам, а потом получил госпремию. То есть не он один, там целая группа, отец еще долго был в списке представленных, а потом его выкинули. Он был так потрясен, убит... Вот тогда он решил, что уедет. Раньше у нас и разговоров об этом не было. Он нас с матерью долго уговаривал, мы всё сомневались. И вдруг однажды проснулись и решили ехать. Мне было тогда пятнадцать лет. Я помню, была зима, я вышла на улицу. Был серый угрюмый день, и вдруг я увидела: идет серая угрюмая толпа в сером угрюмом городе... В школе был какой-то очередной смотр строя для чего-то там, и надо было маршировать с песней, и я поняла, что меня тошнит от всего этого... И эта училка, такая, знаешь, с узенькими глазками, которая вечно ко мне придиралась. Понимаешь, именно ко мне...— Она замолчала, глядя на огонь.— У бабушки сестра в Израиле, она прислала вызов. Я тогда пошла в школу и все им сказала. Мне казалось, что все, я уже не здесь. Ты бы слышал, что они говорили на этом собрании! Некоторые перестали со мной здороваться... В общем, я ушла из девятого класса. Видишь, я даже школу не закончила! — Маша рассмеялась.— Потом начался развал. Маму попросили с работы — за пятнадцать минут выгнали. Но не в этом дело. Главное, что мы получили отказ, ты понимаешь? «Ваш выезд считается нецелесообразным...» Мама ходила в ОВИР, они ей ничего не хотели объяснять, а потом выяснилось, что папочка когда-то в институте, двадцать лет назад, имел какой-то допуск...
— Тогда все ясно,— сказал Саша.— У него секретность.
— Какая секретность? Там срок пять лет. Это повод, обычный повод. А дальше началось самое интересное. Папу на работе вызвал тот самый начальничек и объяснил, что если он заберет заявление и покается, его простят и оставят на прежнем месте. Всего-то: побить себя в грудь, попросить прощения у коллектива, и так и быть — ему разрешат и дальше пахать на этого дебила только потому, что он русский и партийный...— Она замолчала.
— Чушь. Этого не может быть,— сказал Саша.
— Но это было!
— Хорошо, допустим. И что твой отец?
— И он... Забрал заявление.
— А вы?
— А мы подали заново. Моей бабушке не в чем здесь каяться. И маме не в чем каяться. Пусть они сами каются. Ну ладно. И так ясно. Когда папаша бил себя в грудь, мы уже два года были в отказе. И тогда у мамы начался этот психоз с почтовым ящиком. Она проверяла его восемь раз в день. И я тоже — будто сходила с ума...
— А отец?
— Мы его выгнали.
— Как?
— Выгнали из дому. Да он и сам хотел уйти, стыдно было. Он хороший, добрый человек, но понимаешь... У него всю жизнь полные штаны. Знаешь, когда человек ощущает себя таким маленьким-маленьким, которому положено только работать и не высовываться... Машенька, потише, не лезь с высказываниями... Он у своей матери живет, и ему хорошо. Ему хорошо. А я — ненавижу! Все это — ненавижу!..
— А кто это звонит вам по телефону? — спросил Саша.— Что за звонки?
Она обняла его, целовала лицо, руки:
— Сашенька, я раньше должна была... Все сказать. Я просто не думала, что так будет, я не думала, что я тебя так сильно люблю. Слышишь? Я тебя очень, очень люблю.
Он молчал.
— Сашенька, милый мой, ну что мне делать, что, что, что?!
— Не уезжай,— сказал он.
— Но я не могу! — Она плакала.— Ведь столько лет...
— Потому что серая толпа? В таком случае — я из этой серой толпы, и мои родители из нее, и мой друг Вадим — тоже серая толпа.
Маша молчала.
— Ведь есть же порядочные люди, не все же такие! — закричал он.
— Однажды такой порядочный человек говорит: жидовка,— медленно проговорила Маша.— Ведь ты тогда мог сказать: сволочь, дрянь. Как угодно, но не это. Не это.
Саша повернул ее к себе:
— Я клянусь тебе, что никогда больше не произнесу этого слова. Слышишь?
— Да.
— Не уезжай.

Начинался рассвет. Маша накинула одеяло, вышла на крыльцо.
— Когда мы были в отказе,— негромко заговорила она,— все было так просто. Нас не пускают, мы ждем. Мы привыкли ждать, и постепенно это стало нормальным состоянием жизни. Живем и ждем. Смотрим в почтовый ящик. А теперь надо сесть в самолет и — всё. Мы молчим об этом, но я вижу, что мама и бабушка... Бабушка ходит в синагогу нас с мамой сватать...— Маша улыбнулась.
— Вот это я не понимаю, зачем?!
— Ее не переделаешь. Там — ее жизнь, все эти старухи с фотографиями... Смешно. Мне кажется, если бы Михал Михалыч на маме женился, она бы не поехала. Но он не женится.
— Почему?
— У него жена и маленькие дети. Да теперь и не надо. Послушай...— она вернулась в дом, склонилась над ним,— если подумать, что во мне еврейского? Кожа? Лицо? Я родилась здесь, говорю на этом языке, читаю эти книги... Но мне напомнили, кто я, и теперь я знаю и хочу жить среди своих. Среди своих.
— Кто? Кто тебе напомнил? Я хочу знать конкретно: кто?
— И ты в том числе.
Саша схватил раскаленную керосиновую лампу и кинул ее об стену. Лампа разлетелась вдребезги.
Он подошел к двери и замер, глядя на лес.

Было утро.
На сцене играл джаз-оркестр. Тридцать пожилых мужчин в белых пиджаках и бабочках. Звучал блюз. Музыканты по очереди поднимались, солируя. Михал Михалыч играл на саксофоне. Закрыв глаза, он выводил печальные трели. Под аплодисменты сел на свое место и вытер платочком со лба пот.
Со второго ряда на него смотрел Саша. Рядом с ним сидели Ирина Евгеньевна, Маша и Ревекка Самойловна. Вновь солировал Михал Михалыч. Лицо его налилось кровью. Глаза вылезли из орбит. Звучала очень высокая нота. Казалось, ее нельзя больше держать, сейчас музыка оборвется...
Саша встал со своего места и пошел прочь из зала.
Маша нашла его в холле, у гардероба.
— Кто вам звонит? — спросил он.
— Сашенька, о чем ты?
— Я спрашиваю, кто вам звонит по телефону, когда твоя мама начинает биться в истерике?
— Моя мама по любому поводу готова биться в истерике.— Маша улыбнулась, попыталась его обнять...
— Кто вам звонит?!! — Он отстранился.— Ты ответишь или нет? Кто вам звонит?! — закричал он.

Зазвонил телефон. Саша вздрогнул и обернулся.
Ревекка Самойловна сняла трубку.
— Сенечка, мы собираемся, позвони завтра! Хорошо...— Она продолжила:— Так вот, я говорю Рае, что привезти? Она говорит: пемзу и много тройчатки. Как вам нравится, у них что, пемзы нет?
Кухня была неузнаваема. Кроме стола остались только газовая плита и раковина. Вокруг были ящики, коробки, узлы. Саша укладывал посуду в картонные коробки, тщательно завязывал шпагатом.
Из комнаты Ирины Евгеньевны слышалось странное жужжание. Время от времени там будто кто-то стонал, и жужжание продолжалось.
— Мы Достоевского берем с собой? — кричала из комнаты Маша.
— Конечно! — слышался голос Ирины Евгеньевны.
— Все семнадцать томов?
— Да!
— Рая говорит, мне будут платить пенсию,— сказала Ревекка Самойловна,— за что? Я всю жизнь отдала советской власти.
— Эй, помогите мне!..— Маша втаскивала на кухню огромную кипу папок.
Верхняя соскользнула, и папки рухнули с грохотом на пол. Это были Машины детские рисунки. Цветы в вазах... Принцессы... Балерины...

— Я и забыла, что они есть...— Маша опустилась на пол, разбирая листы.
На кухню вошли Ирина Евгеньевна и Михал Михалыч. Михал Михалыч двигал челюстью и кривился.
— Мамочка, давай возьмем? — сказала Маша, роясь в рисунках.
— Дорогая, имей совесть. Вначале мама со своей посудой, теперь ты...— Ирина Евгеньевна недовольно поморщилась.
— Но они мне очень нужны! — взмолилась Маша.
— Ты что, не видишь, я отказываюсь от таких дорогих вещей...— в голосе Ирины Евгеньевны появились плаксивые нотки.— Я даже не беру свою вязальную машину, это нужная вещь, неизвестно, может, мы еще пожалеем об этом.
— А кто платить за багаж будет? Ты? Сдурели совсем, за все хватаются...
— Я возьму это с собой,— твердо сказала Маша, прижимая к груди рисунки.
— А я возьму набор кастрюль! — неожиданно взвизгнула Ревекка Самойловна, почувствовав слабину дочери.— И не смей мне приказывать. Рая сказала, что кастрюли там очень дорогие.
Ирина Евгеньевна удивленно посмотрела на мать и дочь. Махнула рукой.
— Берите, что хотите. А говорили: с тремя чемоданами...
Маша поспешила поцеловать Ирину Евгеньевну.
— Теперь такой вопрос, я, собственно, за этим и пришла...— Ирина Евгеньевна пыталась взять деловой тон.— У кого что с зубами? Дырочки есть?
Молчание. Кривая улыбка Михал Михалыча.
— Неужели все в порядке? Я разбираю инструменты. Саша? Я же вас, кажется, не смотрела?
— Нет, я боюсь,— сказал Саша.
— Саша, не надо! — сказал Михал Михалыч.
— Ты не знаешь, какая у меня рука, пошли, пошли...— Ирина Евгеньевна подтолкнула его к комнате.
— Я бы не рисковала,— сказала Маша.
— Все занимаются своими делами! — скомандовала Ирина Евгеньевна и повела Сашу в свой кабинет.

Посередине полупустой комнаты стояли зубоврачебное кресло и столик с инструментами.
— Вообще-то у меня с зубами все в порядке,— сказал Саша, усаживаясь на холодное дерматиновое сидение.
— Это мы посмотрим. Откроем ротик... Что у нас там? — сказала Ирина Евгеньевна профессиональным тоном, трогая Сашины зубы металлическим крючком. Совсем близко он видел ее красивое, рано постаревшее лицо.
— Дырочка есть,— сказала она.— Сейчас мы ее закроем.
— Может, не стоит? — сказал Саша.
— Знаете, возможно, это последняя пломба в моей жизни,— сказала Ирина Евгеньевна.— Сделайте мне это удовольствие.
— Я готов,— сказал Саша.
— Спасибо.
Ирина Евгеньевна засмеялась и взялась за бур.
— Ты еще жив? — в дверь заглянула Маша.
— Жив, жив, закрой дверь...— отмахнулась мать.
Маша подмигнула и исчезла.
— Саша, я хотела сказать вам одну вещь, это, конечно, слабое утешение...— работая буром, говорила Ирина Евгеньевна.— Вы все время такой подавленный...— Она выключила машину.— Поверьте моему опыту, не все в жизни состоит из любви.
Саша с открытым ртом смотрел на нее. Она продолжила сверлить зуб.
— Будут другие женщины. Вы будете вспоминать Машу как первую романтическую любовь, которой не суждено было превратиться в реальность... Вы никогда не узнаете с Машей пеленок, быта, скандалов. Все это будет с другой женщиной. И было бы с Машей, если бы...— Саша вскрикнул от боли.— Не надо так переживать. У вас будет целая жизнь, и у нее будет целая жизнь потом... Подумайте, вы же не будете ее любить вечно?
Ирина Евгеньевна улыбнулась и погладила его по голове.
— Я буду ее любить вечно,— сказал Саша.
Улыбка застыла на лице Ирины Евгеньевны. Несколько мгновений тянулось молчание.
— Но это не значит, что нам не надо закончить зуб? — сказала она...

— Я не хочу.
Вадим слез с ручки кресла и принялся бродить по комнате.
— Ты можешь понять, что бывают моменты, когда не хочется? — зло сказала Марина.— Ты прямо какой-то маньяк. Ты можешь один раз просто со мной поговорить?
— Пожалуйста.— Вадим уселся в антикварное кресло напротив нее.— О чем поговорим?
— А сам ты не можешь придумать, о чем говорить со своей женой?
Вадим задумался.
— Что-то ничего в голову не идет.
— Мне уже неудобно перед бабушкой. Она боится зайти в нашу комнату.
— Ну и что? В конце концов мы муж и жена. Я не имею ничего против, чтобы она не заходила в нашу комнату. У нее есть своя.
— Ты пока что живешь в ее доме,— сказала Марина.
— Ну, я так и знал.— Вадим встал.— Я пойду.
— Нет. Давай уж поговорим.
— Очень интересно.— Вадим уселся обратно, уставившись на нее с преувеличенным вниманием.— Я слушаю.
— Что ты думаешь о своем будущем?
— У меня прекрасное будущее.
— Не уверена. Твой станкостроительный — это, конечно, очень хорошо, но чем ты собираешься кормить семью? Мы, конечно, не бедные, и пока мы в институте, нам помогут, но потом?..
— Что потом? — засмеялся Вадим.
— Ты что думаешь, твои сто двадцать...
— Я ничего не думаю, что ты взъелась?!
— Очень плохо, что не думаешь,— Марина повысила тон.— Иногда надо думать, не только трахаться.
— Я пойду.— Вадим встал. Марина вскочила, преградив ему дорогу.
— Ты что, совсем идиот, так и сгниешь в каком-нибудь КБ. Ты как хочешь, но меня это не устраивает! Вадик, пойми, ну надо же иметь хоть каплю честолюбия!..
— Иди ты!..— огрызнулся Вадим.
Она вцепилась в его рубашку и перешла на визг.
— Как тебе не стыдно, взрослый мужик на содержании тестя! Твои папа и мама ни копейки, никогда, будто их не существует!..
— Не трогай мою мать! — Вадимом овладело бешенство. Он швырнул ее на диван, склонился над ней и с искаженным злобой лицом повторял: — Не трогай, не трогай мою мать! Сука, не трогай мою мать!..
— Ты сволочь, и родители твои сволочи! — закричала ему в лицо Марина.
Он несколько раз ударил ее по лицу. Марина закрывалась руками, кричала:
— Подонки, мразь, подонки! Семья подонков!
Зазвонил телефон. Вадим дрожащей рукой схватил трубку.
— Да, я...— задыхаясь, проговорил он.— Саша, да, я тебе перезвоню... Я перезвоню... Да, ты позвони!.. Потом...
Он бросил трубку и повернулся к Марине. Она плакала, съежившись на диване. В дверях стояла бабушка.
— Молодой человек, выйдите вон,— сказала старуха и указала на дверь.

Был теплый майский вечер. Они бродили по городу.
— Что сказал Вадим?
— Потом позвонит. Что-то у него там...
Сидели на лавочке в темном сквере. Молча смотрели на проходивших мимо людей. Загорались фонари. Красными пятнами мелькали автомобили.
Саша сказал:
— Пойдем?
— Куда?
— Не знаю. Пойдем ко мне. Чаю попьем. Ты же не была, у меня хорошие родители.
— Я не сомневаюсь,— сказала Маша.
— Только ты им не говори ничего. Не поймут.

Пили наливку. Через трубочку наливку откачивали из тридцатилитровой бутыли, установленной на полу, и уже из кувшина разливали по чашкам. Отец Саши сидел в одной майке, положив руки на кухонный стол, крытый клеенкой. Мать, в ситцевом халатике, смеялась, и вино чуть-чуть выплеснулось из ее чашки.
Отец говорил тост:
— ...И я думаю, жить вы будете хорошо. Все женятся, ругаются, а зачем?..
— Зачем женятся? — удивилась мать.
— Тьфу, черт, зачем ругаются, я говорю!.. Да что вы смеетесь, уж и оговориться нельзя...— Но отец и сам смеялся, и вино в его чашке ходило ходуном.— Я же вижу, какая хорошая девочка. Губа не дура, Сашка... Я красивых женщин за километр вижу...
— Ах ты!..— мать, улыбаясь, показала ему кулак.— Нет, мы не выпьем! Маша, девочка, имейте в виду, он если уж заговорит, то потом...
— Что заговорит? У меня, собственно, все.— Отец оглядел стол.— Будьте счастливы...— Он задумался.
— Вы ведь такие хорошие, молодые...— вставила мать.
— Рожайте детей...— продолжил отец, не слыша ее.— Насчет детей не бойтесь, двоих как минимум. Я, например, до сих пор не могу простить, что у меня только один...
— Отец,— Саша поднял чашку,— мы все поняли. Спасибо. Давайте выпьем наконец...
— Да, давайте!..— подхватила Маша.
В тишине пили вино. На экране маленького телевизора появился портрет немолодого человека в траурной рамке.
— Кто умер? — поинтересовалась мать.— Сделайте звук.
Включили звук. Говорил диктор: «...На ответственных постах, которые доверяла ему партия и правительство, Иван Николаевич Сидоров проявил себя как...»
— Кто такой Сидоров? — сощурился отец.
— А кто его знает...— сказал Саша.
— Ну и выключи... Давайте выпьем... И вновь откачивали вино из бутыли. Говорил Саша:
— ...Летом можно будет пожить на даче, а осенью переберемся к нам. На время...
— Почему же на время?..— удивился отец.
— На время, отец! — с упорством говорил Саша.— Будем жить отдельно, так лучше. Вначале снимем, а потом как-нибудь с квартирой... или комната... вначале.
— Нет, я не согласен! — Хмельной отец уставился на сына.— Я не хочу с вами расставаться!
— Но нельзя же вечно...— говорил Саша.
— Не согласен!..— не слушая его, повторял отец.
— Но если дети, вы представляете этот сумасшедший дом? — рассудила Маша.— В двух-то комнатах? Есть еще квартира у моей мамы, я уже думала, если удачно разменять, а она очень приличная, может достаться однокомнатная нам...— Маша загибала пальцы: — Маме с бабушкой двухкомнатная в приличном месте. Только ни в коем случае нельзя самим этим заниматься, тут нужен маклер...
— Я и без маклера обменяю! — слишком громко заявил Саша.— Они только деньги берут и ничего не делают...
— Не согласен! — выпив рюмку наливки, заявил отец.
— А ну посмотри на меня! — повернула его к себе мать.— Боже мой, да он совсем пьяный! Нет, ты не прячь глаза, посмотри-ка...
И все вдруг увидели, что, действительно, отец пьян. Да и сами они сидели раскрасневшиеся, с блестящими глазами, говорили слишком громко и возбужденно.
— Ну и что? — сказал отец.— Не каждый день сын женится. Сашка, есть там еще?...

...Отец спал, откинувшись на стуле. Говорила Маша. Язык ее заплетался. Слезы наворачивались на глаза.
— ...Вы — такие люди, понимаете?.. Вот я сижу, как будто всю жизнь с вами знакома... Нет, я знаю, так принято обычно говорить, а я — искренне, честное слово, я это чувствую... Давайте за вас выпьем, так мало хороших людей, вы даже не знаете, какие вы!.. Я вас так люблю... Нелли Павловна, можно я вас поцелую?..
— Девочка моя!..— сказала мама.— Давай я тебя обниму!
Маша неожиданно разрыдалась на груди у Сашиной мамы. Мать тоже заплакала.
— Что это вы? Что вдруг такое? — говорил Саша, пьяно уставившись на них. И вдруг икнул.
— Боже мой, и этот напился! — сквозь слезы сказала мать.
— Ну и что, ну и напился! — сказал Саша. Он поднялся, пошел из кухни. Остановился. Приложил палец к губам: — Маша, слушай, скажу по секрету... Мама, ты тоже слушай...— улыбаясь, выдержал паузу.— Мама, я Машу очень люблю!

Зазвонил телефон.
— Это меня,— Саша взял трубку. Молчание.
— Это ты, старуха? — спросили на другом конце провода. Говорил мужчина, по голосу молодой. Саша молчал. Он растерянно посмотрел на Машу, которая вязала, сидя в кресле.
— Что, старуха, соскучилась? — сказал мужчина.
— Это кто? — сказал Саша.
На другом конце провода замолчали и, решив, что попали не туда, положили трубку.
— Кто-то хамит,— сказал Саша.
Маша бросила вязание, быстро подошла к нему.
— Выдерни из розетки,— сказала она.
— Зачем?
— Не надо, с ним бесполезно разговаривать.
— С кем с ним?
Звонок. Саша сорвал трубку. Услышал шепот:
— Сдохнете, сдохнете все, все сдохнете...
— Кто это? — сказал Саша.— Что за бред? Я сейчас пойду и засеку ваш телефон.
— Испоганили страну...— зловеще шептал человек в трубке.— От вас воняет, жидовская вонь...
Саша поднял глаза. Все, кто был в доме, окружили его. Ревекка Самойловна, Маша, Михал Михалыч и Ирина Евгеньевна. Ирина Евгеньевна нажала на рычаг:
— Саша, это звонит какой-то больной человек. Это уже давно, мы привыкли. Выключите телефон.
Саша долго смотрел на них и вдруг закричал:
— Выйдите отсюда! Все выйдите, ну что вы смотрите на меня? Идите!
Неожиданно они подчинились. Он задержал только Машу.
— Стой здесь.
Он уселся в кресло, на колени поставил телефон и впился в него глазами. Звонок.
— Ты думал, я тебя оставлю в покое? — сказал мужчина.— Сегодня мы придем. Пусть девочка раздвинет ножки.
— Ты подонок, подонок, понял?! — закричал в ярости Саша.— Сука, я тебя найду, сука!!!
Он прикрыл ладонью трубку и показал Маше на дверь:
— Иди к соседям, позвони на станцию, я буду с ним говорить...
— Я не знаю номер...
— Узнай!
Маша выбежала за дверь.
— Ну, что же ты не приезжаешь? — говорил Саша в трубку.— Ты ведь трус, трус, жалкое ничтожество, которое только по телефону может пугать... Ну, давай, приходи, я тебя жду, мы все тебя ждем. Что, пересрал, подонок? Где же ты?! — Саша истерически захохотал. В трубке замолчали.
— Ну что же ты не идешь?
— Ты кто? — спросил мужчина.
— Я — жид. Самый пархатый жид, и я орал на тебя, понял? — закричал Саша.
— Я хочу разговаривать со старухой,— сказал мужчина.
— Со мной не нравится? Ты хочешь, чтобы тебя боялись, а я тебя не боюсь, тварь ты такая!
В комнату вбежала Маша, кивнула утвердительно.
— И знаешь, что я тебе еще скажу? — Саша смеялся.— Мы поймали тебя, мы засекли твой номер, подонок, теперь все, ты обтрюхался, теперь я тебя повешу за яйца! Ты обтрюхался, гад!
— Я звоню из автомата,— сказал голос.— Ты засек автомат, дурак.
И засмеялся.

Михал Михалыч уходил. Он неловко поцеловал Ирине Евгеньевне руку.
— Ничего не могу, ждут...— бормотал он.
— Иди.— Она закрыла за ним дверь. Обернулась к растерянно стоящей в коридоре Ревекке Самойловне: — Мама, спать. Я говорю, иди спать.
— Боже, как молодой человек ругается...— сказала старуха и пошла в свою комнату...
— ...Ты можешь объяснить, что ты хочешь? — уже другим тоном спрашивал Саша своего собеседника.
— Чтобы вы все сдохли.
— Понятно. Очень хорошо. Ты позвонил, а теперь все лягут и начнут дохнуть. Тебе не кажется это забавным? — Саша деланно засмеялся.
— Вы будете бояться,— сказал голос.— Вам будет страшно выходить из дома. Вы перестанете спать. А потом мы придем и перережем вам глотки. Или вы уберетесь из нашей страны.
— Они-то уберутся. А я останусь,— сказал Саша.
В трубке замолчали.
— Хочешь, встретимся? — неожиданно предложил мужчина.
— Когда?
— Сейчас.
— Где ты?
— Здесь,— в трубке хмыкнули.
— Где здесь?! — крикнул Саша.
— Подойди к окну.
Распутывая телефонный шнур, Саша подошел к окну. Маша шла за ним по пятам. Во дворе была ночь, ветер.
— Где ты? — Саша вглядывался в темноту, пытаясь что-либо разглядеть.
— Телефонный автомат,— сказал мужчина,— я там.
Автомат был совсем близко, в десятке метров от подъезда. В темноте белела его крыша, но разглядеть человека внутри было невозможно.
— Я сейчас приду,— сказал Саша.
— Я хочу, чтобы ты был один,— сказал мужчина.
— Хорошо.
Мужчина повесил трубку.
— Ты никуда не пойдешь,— сказала Маша.
— Пойду,— сказал он.— И не мешай мне. Я говорю, не трогай меня.
Он вышел в коридор. Здесь была Ирина Евгеньевна. Из комнаты выглядывала старуха.
— Дайте мне ключ,— сказал Саша.— Дверь закройте. Не открывайте никому.
Он прошел на кухню. Взял нож для хлеба с деревянной ручкой. Лезвие было тонким, с пятнами стертой ржавчины. Саша положил нож на место. Взял точильный камень и сунул его за пазуху. В коридоре старуха дала ему связку ключей. Маша плакала.
Он вышел на лестничную площадку. Вызвал лифт. Загорелась красная лампочка. Из двери квартиры на него смотрели три женщины.
— Никому не открывайте,— сказал он.— И закройте дверь!
Пришел лифт. Саша взялся за ручку, но раздумал и пошел по лестнице. Громко раздавались его шаги. Он спускался все ниже и ниже, пока не оказался рядом с почтовыми ящиками на стенах. Лампочка не горела. Саша на ощупь добрался до двери, мгновение постоял, с силой распахнул ее и вышел на улицу.
Впереди, в нескольких шагах, видна была телефонная будка... Три женщины смотрели на него из окна... Медленными шагами он приближался к телефонной будке. Он достал из-за пазухи точильный камень и сжал его в руке. В трех метрах он остановился. В будке было темно.
— Я здесь,— сказал Саша.
Тишина.
Света не было. Саша сделал еще шаг. Еще. Взялся за ручку и распахнул дверь будки. Здесь никого не было.
— Где ты?! — закричал он в темноту. Тишина. Саша бросил камень и побежал к подъезду. Он хотел вызвать лифт, но кнопочка горела, и Саша, перепрыгивая через две ступеньки, побежал наверх. Он звонил в дверь, пока не сообразил, что есть ключи. Их было несколько, и Саша дрожащими руками пробовал один за другим.
Дверь открылась. Три женщины, бледные, как полотно, смотрели на него. В руках у Ревекки Самойловны была табуретка.
— Там... никого нет...— задыхаясь, сказал Саша.— Он обманул.
Ревекка Самойловна поставила табурет на пол. Села на него. Опустила руки на колени.
— Слава богу,— сказала она,— вейз мир...
Маша бросилась ему на шею и замерла.
— Я всегда говорила, эти люди хотят нас напугать! — Ирина Евгеньевна резко развернулась и пошла на кухню.— Я поставлю чайник. И не смейте больше брать телефонную трубку!
Зазвонил телефон.
Маша выдернула шнур из розетки.
— Дети, мне надоело,— сказала Ревекка Самойловна.— Пусть звонят, приходят... я старая женщина и хочу спать.— Старуха поднялась со стула.— Всем спокойной ночи. Поздно не сидите...
Ревекка Самойловна кокетливо помахала всем рукой и ушла в свою комнату.

Ночью втроем пили чай на кухне.
— Эй, лав стори, очнитесь! — сказала Ирина Евгеньевна.— Как пломба? Пока я жива, она будет стоять. А если выпадет, знайте, Саша, со мной что-то случилось.— Она заметила, что ее не слышат.— Эй, я тоже здесь, хоть и мешаю вечной любви.
Саша и Маша находились где-то далеко. Они смотрели на Ирину Евгеньевну и улыбались.
— Маш...— Ирина Евгеньевна засмеялась.— Может быть, тебе не стоит с нами уезжать? Подожди, не перебивай. Ну будут у тебя заграничная мама и бабка и... Будет, кому шмотки присылать. Буду слать вам посылки. Маша, что ты молчишь? Почему ты молчишь, Маша?
Голос у Ирины Евгеньевны сорвался.
— Вы... это серьезно? — сказал Саша.
— Мне бы не хотелось быть разрушителем вечной любви. А вдруг она на самом деле вечная? Маша мне этого не простит. Маша, я тебя не слышу! Что ты молчишь?
В дверь позвонили.
Они все, как по команде, посмотрели на часы. Было три часа ночи. В дверь позвонили еще раз.
— Я открою,— сказал Саша.
— Не надо,— Ирина Евгеньевна взяла его за руку.
Он встал и вышел в коридор. Подошел к двери, прислушался. Кто-то топтался на лестнице. Саша открыл замок и распахнул дверь.

Перед ним стоял Вадим.
— У вас то занято, то трубку никто не берет,— сказал Вадим.— Я тебя искал. Я не вовремя, наверное... Меня из дома выгнали...
Вадим неловко поглядывал по сторонам.
— Вадик...— Саша вдруг обнял его, встряхнул.— Ты молодец...
Растерянный Вадим улыбался, не понимая столь бурной радости.
— Ну раздевайся же... Что ты стоишь? Вадим снимал плащ, когда в глубине квартиры раздался крик:
— Бабушка! Бабушка! Бабушка!

На столе, покрытом белой крахмальной скатертью, стояла керамическая урна. На урне было написано: Волькенштейн Р. С. 1915—1988 гг.
Молча вокруг стола стояли люди. Окна были распахнуты настежь, и душная московская жара волнами наплывала с улицы.
— Я возьму ее в ручную кладь,— сказала Ирина Евгеньевна.— Говорят, они бьются, только надо запаковать хорошенько. Рая так плакала, когда узнала.
Все сразу разбрелись по квартире, негромко переговариваясь:
— Боже, какой дом, жалко оставлять...
— Я вас уверяю, уже кто-нибудь нацелился!
— Да, такое добро долго не стоит...
Люди подходили к Ирине Евгеньевне, целовали ее в щеку, шептали что-то и протягивали свертки и пакеты. Ирина Евгеньевна в который раз раздраженно говорила:
— Я же просила, никаких передач, мы задыхаемся от этих вещей!..— Но пакеты брала.
Маша попросила его: — Запакуй, пожалуйста. Не так же везти...
Она стояла у окна, заполненного солнцем, откуда был виден зоопарк и лебеди на темных застывших прудах. Саша вынул из кучи картонную коробку, поставил на стол и осторожно, двумя руками, положил в коробку урну. Пучком соломы он обложил урну со всех сторон. Коробку тщательно завязал шпагатом.
Из комнаты послышалось рыдание Ирины Евгеньевны.
— Только бы они не захотели на таможне вскрыть... это.
— Ну что ты? — Саша поморщился.— Зачем?
— Они все могут.
— Маша!
— Могут.
Он опустился на табурет. Она села напротив. Они молчали. Между ними стояла коробка.
— Тебе не стоит ехать в аэропорт,— сказала Маша.— Это очень рано.
— Я приеду.
— Не надо, я не люблю, все равно бесполезно.
— Я приеду. Они замолчали.
В комнату заглянул кто-то и вышел.
— Видишь, что тут... Иди. Мне кажется, они никогда не уйдут. Неужели так трудно понять, что людей надо оставить одних? Я их раньше не видела, а тут вдруг столько родственников... А вот этот сейчас заглядывал, обратил внимание?.. Нет? Это мой отец. Неважно... Иди, пожалуйста, иди.
Саша поднялся. Положил руку на ее волосы...
— Все. Ну, иди. Нет, подожди... Сейчас...
Маша ушла в комнату. Вскоре оттуда послышался крик Ирины Евгеньевны:
— Ах, ты, дрянь, дрянь!.. Еще на столе урна стоит, а ты... дрянь!..— и плач...

Вдвоем они были на даче. Они любили друг друга жадно, исступленно, задыхаясь в духоте летней ночи. Они кричали от страсти и боли, не думая ни о чем и не сдерживаясь. Считая минуты, они не разжимали объятий, и любовь их росла и росла, заслоняя весь остальной мир.

Самолет стоял, готовый принять пассажиров.
Прощания, слезы! Взгляд назад, за стеклянную перегородку. Молодые и старые, их родственники, дети. Кто-то не решается пройти. Молодой человек возбужденно говорит что-то старикам — своим родителям, они все не отпускают, цепляются за рукава.
Мальчик в школьной форме и провожающие его школьники, молчаливые и сосредоточенные.
И опять — слезы — идите, уже пора!
Они поднимаются по трапу. Они смотрят назад. Они подолгу не решаются войти в салон. Машут кому-то. Помогают старикам. Поднимают на руки детей. Трап отъезжает. С ревом разворачивается на бетонной полосе самолет. Плывут над землей крылья. Стелется прибитая трава.
Летит над землей самолет. Последний взгляд вниз: в несколько мгновений земля становится будто игрушечной. Пока не исчезнет за облаками.

Саша остановился у квартиры, достал связку ключей и открыл дверь. Вошел в прихожую. В руках у него — хозяйственная сумка. Квартира была пуста. На кухне, на полу лежала забытая гитара. Саша провел пальцами по струнам. В тишине гитара звучала резко и неприятно. Саша взял ее в комнату.
В комнате он распахнул окно.
Из хозяйственной сумки достал телефонный аппарат. Отыскал розетку и включил его. Поставил телефон на пол, а сам сел рядом, облокотившись о стену. Взял в руки гитару. Но струны не трогал.
Из окна доносились далекая музыка, гудки автомобилей, детский смех.
Саша ждал, сидя на полу, привалившись к голой стене с отпечатками некогда стоявшей здесь мебели на поблекших обоях...

1989 г.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...