21 September 2009

«Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты»/ Venedikt Erofeev - My Little Leniniana (1988)

О необходимости вина, т.е. от многого было б избавление, если бы, допустим, в апреле 17-го г. Ильич был бы таков, что не смог бы влезть на броневик.
- Венедикт Ерофеев, записные книжки

* * *
Для начала – два вполне пристойных дамских эпиграфа:

Надежда Крупская – Марии Ильиничне Ульяновой:
«Все же мне жалко, что я не мужчина, я бы в десять раз больше шлялась». (1899)

Инесса Арманд (1907):
«Меня хотели послать еще на 100 верст к северу, в деревню Койду. Но, во-первых, там совсем нет политиков, а во-вторых, там, говорят, вся деревня заражена сифилисом, а мне это не очень улыбается».

Впрочем, можно следом пустить еще два дамских эпиграфа, но только уже не вполне пристойных:

Галина Серебрякова о ночах Карла Маркса и Женни фон Вестфален:
«Окружив его заботой, Женни терпеливо писала под диктовку Карла. А Карл с сыновней доверчивостью отдавал ей свои мысли. Это были счастливые минуты полного единения. Случалось, до рассвета они работали вместе. Но только люди, жившие за стеной, жаловались на то, что у них ночами “не прекращаются разговоры и скрип ломких перьев”» (в серии ЖЗЛ).

Инесса Арманд – Кларе Цеткин:
«Сегодня я сама выстирала свои жабо и кружевные воротнички. Вы будете бранить меня за мое легкомыслие, но прачки так портят, а у меня красивые кружева, которые я не хотела бы видеть изорванными. Я все это выстирала сегодня утром, а теперь мне надо их гладить. Ах, счастливый друг, я уверена, что Вы никогда не занимаетесь хозяйством, и даже подозреваю, что Вы не умеете гладить. А скажите откровенно, Клара, умеете Вы гладить? Будьте чистосердечны, и в вашем следующем письме признайтесь, что Вы совсем не умеете гладить!» (январь 1915)

Ну а теперь к делу. То есть к выбранным местам из частной и деловой переписки Ильича с того времени, как он научился писать, и до того (1922) времени, как он писать разучился.

В 1895 году он еще гуляет по Тиргартену, купается в Шпрее. Посетив Францию, сообщает: «Париж – город громадный, изрядно раскинутый».

Но уже в 96-ом году Ильич помещен на всякий случай в дом предварительного заключения в Санкт-Петербурге:
«Литературные занятия заключенным разрешаются. Я нарочно справлялся об этом у прокурора. Он же подтвердил мне, что ограничений в числе пропускаемых книг нет».

Оттуда же он пишет сестрице:
«Получил вчера припасы от тебя, (…) много снеди (…) чаем, например, я мог бы с успехом открыть торговлю, но думаю, что не разрешили бы, потому что при конкуренции с местной лавочкой победа осталась бы несомненно за мной.
Все необходимое у меня здесь имеется, и даже сверх необходимого. Свою минеральную воду я получаю и здесь: мне приносят ее из аптеки в тот же день, как закажу».
Одна только просьба:
«Хорошо бы получить стоящую у меня в ящике платяного шкафа овальную коробку с клистирной трубкой». (1896)

А дальше, разумеется, Шушенское.
«В Сибири вообще в деревне очень и очень трудно найти прислугу, а летом просто невозможно». (1897)
«Я еще в Красноярске стал сочинять стихи:
В Шуше, у подножия Саяна…
но дальше первого стиха ничего, к сожалению, не сочинил».

Младший братец его, Дмитрий Ульянов, тоже угодил в тюрьму, и вот какие советы из Шушенского дает ему старший брат:
«А Митя? Во-первых, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди, нет. А там, по-моему, это необходимо. А во-вторых, занимается ли он гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту знаю и скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался на сон грядущий гимнастикой. Разомнешься, бывало, так, что согреешься даже. Могу порекомендовать ему и довольно удобный гимнастический прием (хотя и смехотворный) – 50 земных поклонов». (1898)

И, сверх того, ожидание невесты Надежды Константиновны и будущей тещи Елизаветы Васильевны. Наконец приезжают.
Вот как он сообщает об этом приезде своей матушке:
«Я нашел, что Надежда Конс-на выглядит неудовлетворительно. Про меня же Елизавета Васильевна сказала: „Эк Вас разнесло!“ – отзыв, как видишь, такой, что лучше и не надо». (1898)
«Мы с Надей начали купаться».
А когда закончились купальные сезоны – «катаюсь на коньках с превеликим усердием и пристрастил к этому Надю». (1898)

Европа после Шушенского, само собой, дерьмо собачье.
«Глупый народ – чехи и немчура». (Мюнхен, 1900)
«Мы уже несколько дней торчим в этой проклятой Женеве. Гнусная дыра, но ничего не поделаешь». (1908)
«Париж – дыра скверная». (1910)

Блистательные сентенции вроде:
«Я вовсе не нахожу ничего смешного в заигрывании с религией, но нахожу много мерзкого». (1909)
«Мы все ездим с Надей на велосипедах кататься». (1909)
«Ехал я из Жювизи, и автомобиль раздавил мой велосипед (я успел соскочить). Публика помогла мне записать номер, дала свидетелей. Я узнал владельца автомобиля (виконт, черт его дери) и теперь сужусь с ним через адвоката. (…) Надеюсь выиграть». (Париж, 1910)
«Погода стоит такая хорошая, что я надеюсь снова взяться за велосипед, благо процесс я выиграл и скоро должен получить деньги с хозяина автомобиля». (Париж, 1910)

«Я не верю, что будет война». (Краков, 1912)
«А насчет женского органа пусть напишет Надежда Константиновна». (Краков, 1914)

И драгоценные добавления в письмах Надежды Константиновны:
«Новый год мы встречали вдвоем с Володей, сидючи над тарелками с простоквашей». (январь 1914)
«Собираемся взять прислугу, чтобы не было большой возни с хозяйством и можно было бы уходить на далекие прогулки». (Краков, 1914)
«Сегодня Володя ездил на велосипеде довольно далеко, только шина у него лопнула». (Краков, лето 1914)

О своем друге Максиме Горьком Ильич помнит неизменно:
«Горький изнервничался и раскис». (1910)
«Горький всегда был архибесхарактерным человеком».
Или:
«Бедняга Горький! Как жаль, что он осрамился!»
И несколько позднее:
«И это Горький! О, теленок!»

Однако началась война. Бегство из Кракова. И, «сидючи» в нейтральной Швейцарии, тов. Шляпникову:
«Лозунг мира – это обывательский, поповский лозунг». (17 октября 1914 года)

А милой Инессе Арманд:
«“…Даже мимолетная связь и страсть поэтичнее, чем поцелуи без любви пошлых и пошленьких супругов”. Так Вы пишете. И так собираетесь писать в брошюре.
Логично ли противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить…что?… Казалось бы, поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолетную” (почему мимолетную) “страсть” (почему не любовь?). Выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолетные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским.
Странно. Не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский брак без любви пролетарскому браку с любовью». (24 января 1915)

И ей же:
«Требование „свободы любви“ советую вовсе выкинуть. Это выходит действительно не пролетарское, а буржуазное требование. Дело не в том, что Вы хотите субъективно понимать под этим. Дело в объективной логике классовых отношений в делах любви». (17 января 1915)

И опять ей:
«Если уж непременно хотите, то мимолетная связь — страсть может быть и грязная, может быть и чистая». (24 января 1915). «У нас опять дожди. Надеюсь, небесная канцелярия выльет всю лишнюю воду к Вашему приезду, и тогда будет хорошая погода». (4 июня 1915) «Крепко, крепко жму руку, мой дорогой друг».

И необходимость постоянно печатать свои очередные брошюры с очередными тезисами. Спустя два с лишним года, уже будучи вождем большевистского правительства, он будет давать такие распоряжения:

«Реквизировать 30 000 ведер вина и спирта в винных складах. Есть ли бумажка от Военно-Революционного Комитета, чтобы спирт и вино не выливалось, а ТОТЧАС же были проданы в Скандинавию? Написать ее тотчас». (9 ноября 1917)

А пока он не вождь, тов. Карпинскому:
«Дорогой товарищ! Мы ужасно обеспокоены отсутствием от Вас вестей и корректур (моей брошюры). Неужели наборщик опять запил?» (20 февраля 1915)

Тов. Зиновьеву:
«Не помните ли фамилию Кобы? Привет, Ульянов». (3 августа 1915)

Тов. Карпинскому:
«Большая просьба: узнайте фамилию Кобы». (9 ноября 1915)
Все. Февральский переворот в России. Ленин:
«Нервы взвинчены сугубо нужно скакать, скакать».
«Мы боимся, что выехать из проклятой Швейцарии не скоро удастся».
«Нужен отдельный вагон для революционеров».
«Я могу одеть парик».
«Хорошо бы попробовать у немцев пропуска – вагон до Копенгагена».
«Почему бы и нет? Я не могу этого сделать. А Трояновский и Рубакин и К – могут. О, если бы я мог научить эту сволочь!» (март 1917)

Инессе Арманд:
«Вы скажете, может быть, что немцы не дадут нам вагона. Давайте пари держать, что дадут».
«Нет ли в Женеве дураков для этой цели?» (19 марта 1917)
«Германское правительство лояльно охраняло экстерриториальность нашего вагона. Привет, Ульянов!» (14 апреля 1917)

В письмах послезалповских, послеавроровских – нет ничего триумфального. Напротив того: «Республика в опасности».

Необходимы срочные меры. Например, такие:
«Нужно запретить Антонову называть себя Антоновым-Овсеенко. Он должен называться просто тов. Овсеенко». (14 марта 1918)
«Аресты, которые должны быть произведены по указанию тов. Петерса, имеют исключительно большую важность и должны быть произведены с большой энергией».

Тов. Зиновьеву в Петроград:
«Тов. Зиновьев! Только сегодня мы узнали в ЦК, что в Питере рабочие хотят ответить на убийство Володарского массовым террором и что Вы их удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.
Это не-воз-мож-но! Надо поощрить энергию и массовидность террора!» (26 ноября 1918)

Тов. Сталину в Царицын:
«Будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще».
«Повсюду надо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов». (7 июля 1918)

Тов. Сокольникову:
«Я боюсь, что Вы ошибаетесь, не применив строгости. Но если Вы абсолютно уверены, что нет сил для свирепой и беспощадной расправы, то телеграфируйте». (24 сентября 1918)

В Пензенский губисполком:
«Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Телеграфируйте об исполнении». (9 августа 1918)

Тов. Федорову, председателю Нижегородского губисполкома:
«В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п. Ни минуты промедления». (9 августа 1918 )
Не совсем понятно, кого же убивать. Проституток, спаивающих солдат и бывших офицеров? Или проституток, спаивающих солдат, а уже от
«…будьте образцово-беспощадны».

Тов. Шляпникову, в Астрахань:
«Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских взяточников и спекулянтов. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы на все годы запомнили». (12 декабря 1918)

Телеграмма в Саратов, тов. Пайкесу:
«Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты». (22 августа 1918)

Тов. Сталину в Петроград:
«Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предположить наличность в нашем тылу, а может быть и на самом фронте, организованного предательства. Только этим можно объяснить нападение /Юденича/ со сравнительно незначительными силами, стремительное продвижение вперед.
Просьба обратить усиленное внимание на это обстоятельство, принять экстренные меры для раскрытия заговоров». (27 мая 1919)
«Предупреждаю, за это председателей губисполкомов буду арестовывать и добиваться расстрела их». (20 мая 1919)

Тов. Зиновьеву:
«Вы меня зарезали!» (7 августа 1919)

В отдел топлива Московского Совдепа:
«Дорогие товарищи. Можно и должно мобилизовать московское население поголовно и на руках вытащить из леса достаточное количество дров (по кубу, скажем, на взрослого мужчину).
Если не будут приняты героические меры, я лично буду проводить в Совете Обороны и в ЦК не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы. Нетерпимы бездеятельность и халатность.
С коммунистическим приветом, Ленин». (18 июня 1920 )

В Президиум Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов:
«Дорогие товарищи! Вынужден по совести сказать, что ваше постановление так политически безграмотно и так глупо, что вызывает тошноту. Так поступают только капризные барышни и глупенькие русские интеллигенты.
Простите за откровенное выражение своего мнения и примите коммунистический привет от надеющегося, что вас проучат тюрьмой за бездействие». (12 октября 1918)

Глебу Кржижановскому:
«Мобилизовать всех без изъятия инженеров, электротехников, всех кончивших физико-матем. факультеты и пр. Обязанность: в неделю не менее 2-х лекций. Обучить не менее 10-и (50-и) человек электричеству. Исполнить – премия. А не исполнить – тюрьма». (декабрь 1920)

Тов. Чичерину:
«Пусть Сталин поговорит начистоту с турецкой делегацией».

Получает донос на врачей, комиссующих раненых красных солдат, когда те еще «вполне способны воевать»:
«…организовать тайный надзор и слежку за поведением этих врачей, чтобы изобличить их, собрав свидетелей и документы, а потом предать суду». (20 ноября 1918)

В ответ на жалобу М.Ф. Андреевой относительно арестов интеллигенции:
«Нельзя не арестовывать, для предупреждения заговоров, всей этой околокадетской публики. Преступно не арестовывать ее. Лучше, чтобы десятки и сотни интеллигентов посидели деньки и недельки. Ей-ей, лучше». (18 сентября 1919)

Максиму Горькому о том же:
«Короленко ведь почти меньшевик. Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками. Нет, таким „талантам“ на грех посидеть недельки в тюрьме». «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно». (15 сентября 1919)

Тов. Крестьянскому:
«Брошюра напечатана на слишком роскошной бумаге. По-моему надо отдать за эту трату роскошной бумаги и типографских средств под суд, прогнать со службы и арестовать кого следует». (2 сентября 1920) «Неумный человек или саботажник редактировал ее?»

Тов. Сталину в Харьков:
«Пригрозите расстрелом этому неряхе, который, заведуя связью, не умеет и добиться полной исправности телефонной связи со мной». (16 февраля 1920)

Тов. Каменеву:
«По-моему нужен секретный циркуляр против клеветников, бросающих клеветнические обвинения под видом “критики”». (5 марта 1921)

Смольный, Зиновьеву:
«Знаменитый физиолог Павлов просится за границу. Отпустить за границу Павлова вряд ли рационально, так как и раньше он высказывался в том смысле, что, будучи правдивым человеком, не сможет, в случае возникновения соответственных разговоров, не высказаться против советской власти и коммунизма в России.
Ввиду этого желательно было бы, в виде исключения, предоставить ему сверхнормативный паек». (25 июня 1920)

Каменеву и Сталину:
«Опасность, что с сибирскими крестьянами мы не сумеем поладить, чрезвычайно велика и грозна, а тов. Чупкаев несомненно слаб, при всех его хороших качествах, – он совершенно незнаком с военным делом». (9 марта 1921)

Шмидту, Троцкому, Цурюпе, Шляпникову, Рыкову, Томскому:
«Прошу Вас собрать совещание наркомов – об оздоровлении фабрик и заводов путем сокращения количества едоков». (2 апреля 1921)

В Совет Труда и Обороны:
«Перетряхнуть Московский гарнизон, уменьшив количество и повысив качество».

Тов. Брюханову:
«Сейчас же начать кампанию беспощадных арестов за нерадение (…). НКпрод должен установить по губерниям и уездам ответственных лиц, чтобы знать, кого сажать». (25 мая 1921)

Тов. Преображенскому:
«Что он реакционер, охотно допускаю. Но их надо иначе изобличать. Изобличи на точном факте, поступке, заявлении. Тогда посадим.
Надо выработать приемы ловли спецов и наказания их». (19 апреля 1921)
Очень мило.
В. Молотову:
«Прелагаю уволить Абрамовича тотчас.
Федоровскому предоставить объяснения, как он мог принять на службу Абрамовича.
Федоровского за это наказать примерно». (10 июня 1921)

И шуточки:
«Тов. Цурюпа! Не захватите ли в Германию Елену Федоровну Размирович? Крыленко очень обеспокоен ее болезнью. Здесь вылечиться трудно, а немцы выправят. По-моему, надо бы ее арестовать и по этапу выслать в германский санаторий. Привет! Ленин». (7 апреля 1921)

И без шуток:
«Если после выхода советской книги ее нет в библиотеке, надо, чтобы Вы (и мы) с абсолютной точностью знали, кого посадить». (Тов. Литкенсу, 17 мая 1921)

Тов. Горбунову:
«Ведь есть ряд постановлений СТО об ударности Гидроторфа. Явно они забыты. Это безобразие! Надо найти виновных и отдать их под суд». (10 февраля 1922)

Тов. Каменеву:
«Почему это задержалось? [имеется в виду печатание ленинских „Тезисов о внешней торговле“] Ведь я давал срока 2-3 дня! Христа ради, посадите Вы за волокиту в тюрьму кого-нибудь!… Ваш Ленин». (11 февраля 1922)
«Наши дома загажены подло. /… / Надо в 10 раз точнее и полнее указать ответственных лиц и сажать в тюрьму беспощадно». (8 августа 1921)
«От Центропечати требуйте быстрой рассылки „Наказа СТО“, иначе я их посажу».
«Позвоните Беленькому и скажите, что я зол».

А Брюханову и Потяеву:
«Если еще раз поссоритесь, обоих прогоним и посадим». (август 1921)
«Медленно оформляли заказ на водные турбины! В коих у нас страшный недостаток! Это верх безобразия и бесстыдства! Обязательно найдите виновных, чтобы мы этих мерзавцев могли сгноить в тюрьме». (13 сентября 1921)
«Если у Вас в Баку еще есть следы (хотя бы даже малые) вредных взглядов и предрассудков (среди рабочих и интеллигентов), пишите мне тотчас. Беретесь ли Вы сами разбить эти предрассудки и добиться лояльности или нужна помощь?» (2 апреля 1921)
«Либо дурак, либо саботажник злостный мог пропустить эту книгу. Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц». (7 августа 1921)

О Прокоповиче и Кусковой:
«Газетам дадим директиву завтра же начать на сотню ладов и изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение 2-х месяцев».

Наркому почт и телеграфа:
«Обращаю Ваше серьезное внимание на безобразие с моим телефоном из деревни Горки.
Посылаемые вами лица мудрят, ставят ни к чему какие-то особенные приборы. Либо они совсем дураки, либо очень умные саботажники».

Бедняга профессор Тихвинский, управляющий петроградскими лабораториями Главного нефтяного комитета. Одной фразы Ильича было достаточно: «Тихвинский не случайно арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга». (сентябрь 1921)
Расстрелян в 1921 году.

В Главное управление угольной промышленности:
«Имеются некоторые сомнения в целесообразности применения врубовых машин. Тот производственный эффект, который ожидает от применения врубовых машин тов. Пятаков, явно преувеличен. Киркой лучше и дешевле». (август 1921)

В комиссию Киселева:
«Я решительно против всякой траты картофеля на спирт. Спирт можно и должно делать из торфа. Надо это производство спирта из торфа развить». (11 сентября 1921 года)

Это напоминает нам деловую записку от 26 августа 1919:
«Сообщите в Научно-пищевой институт, что через три месяца они должны предоставить точные и полные данные о практических успехах выработки сахара из опилок».

Ну, это ладно. Воображаю, как вытягивалась морда у наркома просвещения Анатолия Луначарского, когда он получал от вождя такие депеши:
«Все театры советую положить в гроб». (26 августа 1921)
Или телеграммы:
«Какие вопросы Вы признаете важнейшими, а какие – ударными! Прошу краткого ответа». (8 апреля 1921)

Для Политбюро ЦК РКП(б):
«Узнал от Каменева, что СНК единогласно принял совершенно неприличное предложение Луначарского о сохранении Большой Оперы и Балета». (12 января 1922)

Раздражение еще вызывают поэт Маяковский и Народный комиссариат юстиции.
Тов. Богданову:
«Мы еще не умеем гласно судить за поганую волокиту, за это весь Наркомюст сугубо надо вешать на вонючих веревках. И я еще не потерял надежды, что всех нас когда-нибудь за это поделом повесят». (23 декабря 1921)

Тов. Сокольникову:
«Не спит ли у нас НКЮст? Тут нужен ряд образцовых процессов с применением жесточайших кар. НКЮст, кажись, не понимает, что новая экономическая политика требует новых способов, новой жестокости кар. С коммунистическим приветом. Ленин». (11 февраля 1922)

Начинается изгнание профессуры.
Каменеву и Сталину:
«Уволить из МВТУ 20-40 профессоров. Они нас дурачат». (21 февраля 1922)

Ф. Э. Дзержинскому:
«К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров. Надо это подготовить тщательнее. Обязать членов Политбюро уделять 2-3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг. Собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей. Поручите все это толковому, образованному и аккуратному человеку в ГПУ.
Не все сотрудники “Новой России” – кандидаты на высылку за границу. Другое дело питерский журнал “Экономист”. Это, по-моему, явный центр белогвардейцев. В No3 напечатан на обложке список сотрудников. Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее шпионов, слуг, растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих вредителей изловить и излавливать постоянно и систематически высылать за границу.
Прошу показать это секретно, не разглашая, членам Политбюро с возвратом. Вам и мне». (19 мая 1922)

А тов. Кржижановский, которому было поручено 10-50 человек обучить электричеству, надорвался и тоже захотел в Европу.
Тов. Сталину:
«Прошу немедленно поручить НКИнделу запросить визу для въезда в Германию Глеба Максимилиановича Кржижановского и его жены Зинаиды Павловны Кржижановской.
Речь идет о лечении грыжи.
С коммунистическим приветом. Ленин». (25 апреля 1922)

А тов. Иоффе обязан лечить в Европе свой невротический недуг, который заключается вот в чем.
Тов. Иоффе:
«Во-первых, Вы ошибаетесь, повторяя (неоднократно), что ЦК – это я. Такое можно писать только в состоянии большого нервного раздражения и переутомления.
Зачем же так нервничать, что писать совершенно невозможную, совершенно невозможную фразу, будто ЦК – это я? Это переутомление. Отдохните серьезно. Обдумайте, не лучше ли за границей. Надо вылечиться вполне». (17 марта 1921)

И тут же следом – Г. М. Кржижановскому:
«Я должен тыкать носом в мою книгу, ибо иного плана серьезного нет и быть не может». (5 апреля 1921)

А тов. Чичерин вовсе и не просил о лечении, но получилось так: тов. Чичерин представлял нашу державу на Генуэзской конференции с только недавно опубликованным напутствием Ленина:
«Ноту по поводу отсрочки Генуэзской конференции следует составить в самом наглом и издевательском тоне, так, чтобы в Генуе почувствовали пощечину. Действительное впечатление можно произвести только сверхнаглостью. (…) Нельзя упускать случая». (25 февраля 1922)

В. Молотову:
«Сейчас получил 2 письма от Чичерина. Он ставит вопрос о том, нельзя ли на Генуэзской конференции за приличную компенсацию (продовольственная помощь и пр.) согласиться на маленькие изменения нашей Конституции, именно представительство других партий в Советах. Сделать это в угоду американцам.
Это предложение Чичерина показывает, по-моему, что его надо лечить, немедленно отправить в санаторий». (23 января 1922)

И через день тому же Молотову:
«Это и следующее письмо Чичерина явно доказывают, что он болен, и сильно болен. Мы будем дураками, если тотчас и насильно не сошлем его в санаторий». (24 января 1922)

И в заключении – два негромких аккорда. Первый из них вызывает слезы, второй – тоже.
Тов. Уншлихту:
«Гласность ревтрибуналов (уже) не обязательна. Состав их усилить Вашими людьми, усилить их всяческую связь с ВЧК, усилить быстроту и силу их репрессий. Поговорите со Сталиным, покажите ему это письмо». (31 января 1922)

Тов. Каменеву:
«Не можете ли Вы распорядиться о посадке цветов на могиле Инессы Арманд?» (24 апреля 1921)

Венедикт Ерофеев 
«Моя маленькая лениниана» // Москва, 5-6 февраля 1988

Издатели прилагают список ссылок на использованные в тексте работы В. И. Ульянова (Ленина). Издатели предупреждают, что в некоторых случаях автор допускает вольное цитирование, не искажающее общие смысл, стиль и направленность работ В.И.Ульянова (Ленина).

Проверка орфографии, подбор иллюстраций – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...