10 February 2009

сценарий фильма "Молох" Александра Сокурова (1999) / Moloch, screenplay

Искусство кино, 1999

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Юрий Арабов. Мистерия горы

Не уверен, что режиссеру следует писать о сценарии Юрия Николаевича Арабова. «Мистерия горы» — произведение самодостаточное и, возможно, не нуждавшееся в экранизации. Несмотря на предварительно существовавшую режиссерскую экспликацию, сценарий получился совершенно оригинальным, является значительным развитием первоначального режиссерского замысла и открывает свое содержание и для режиссера.
И все же «Мистерия горы» — произведение в первую очередь литературное со всеми соответствующими признаками. Современный читатель, достаточно знакомый с историческими фактами из жизни «героев», возможно, подивится смелости автора — увидит психологически мотивированные, простые, в конце концов, вполне понятные человеческие отношения.
Подчеркиваю: простые и понятные отношения. Нацизму только на первый взгляд предшествуют —социально-политические предпосылки — важно понять, что для его возникновения необходимо появление в человеческом обществе огромного числа несчастных людей и во главе этих несчастных должен встать самый несчастный из всех несчастных — Счастливый своим несчастием человек.
Видимо, необходимо предупредить наших возможных зрителей, что фильм «Молох» не является экранизацией предлагаемого вам текста — и по содержанию диалогов, и по некоторым драматургическим признакам вы найдете большие различия между сценарием и фильмом. В нашей совместной работе с Ю. Н. Арабовым так было всегда, ибо сценарист не раб кинематографического режиссера, а свободный литературный работник, и он вправе в пространстве своего художественного труда добиваться решения своих художественных задач.
А. Сокуров

Киносценарий

Ева Браун - Елена Руфанова
Адольф Гитлер - Леонид Мозговой
Йозеф Геббельс - Леонид Сокол
Магда Геббельс - Елена Спиридонова
Мартин Борман - Владимир Богданов


Будильник разбудил ее в шесть часов утра. Сквозь тяжелые шторы в комнату протискивался холодный хрусталь утра и освещал картину, висевшую на противоположной от кровати стене. Картина называлась «Акт» и изображала какую-то голую девку, что стояла на толстых коленях, в изнеможении откинув голову назад.
Обитательница спальни села на кровати и, сладко потянувшись, подавилась зевотой. Кровать ее была довольно странной, видимо, сделанной по специальному заказу, потому что переходила в небольшое кресло напротив изголовья, образуя с ним единое целое. Проснувшаяся вытащила из-под подушки дамскую сумочку и учинила в ней небольшой обыск. Платок, сердечные таблетки, кёльнская вода в пузырьке, маленький черный пистолет, театральный бинокль и круглый медальон с алой свастикой на крышке... Она щелкнула крышкой, и под свастикой неожиданно оказалась Дева Мария со Святым Младенцем. Прикоснувшись губами к их ликам, прошептала:
— Благодарю Тебя, Пресвятая Дева, за спокойную ночь и прошу даровать мне такой же спокойный день, чтобы близких мне дорогих людей миновали несчастья и болезни, чтобы в их душах поселилась любовь и спокойствие. Храни родителей моих, сестру, ребенка и мужа моего... Дай ему силы перенести тяготы и испытания, укрепи его дух в великом его поприще, дай ему любви и понимания окружающих... И помилуй меня грешную, прости и помяни в Царствии Твоем. Амен.

Приложив медальон к губам и ко лбу, она прихлопнула его крышкой со свастикой, положила на дно сумочки. Вскочила с постели и раздвинула тяжелые шторы. Верхушки гор освещались бледными лучами поднимающегося солнца. Кое-где белел неожиданно выпавший два дня назад снег. Небо было пронзительно-голубым.
Скинув ночную рубашку, она надела купальник, поверх него — голубое ситцевое платье. Перекинула через плечо махровое полотенце, выбежала из спальни. Поднимая ветер, спустилась по широкой лестнице на первый этаж, прорезала насквозь большой зал с длинным деревянным столом. Через пустую кухню и черный ход вылетела во двор. Там ее ждал велосипед. Прыгнула на него, как на коня, и весело, задорно помчалась по асфальтовой дорожке к пропускному пункту. Перед опущенным шлагбаумом даже не затормозила, а лишь требовательно звякнула велосипедным звоночком. Этого оказалось вполне достаточно, и шлагбаум услужливо полез вверх...
Она была плотной и ладно скроенной. Тридцатилетняя, с пушком на верхней губе, круглолицая и румяная блондинка с полноватыми, но тренированными ногами, она напоминала провинциальную девушку, которая своим крестьянским здоровьем и силой может поучить жизни любого горожанина.

Дом, в котором она обитала, стоял на горе, и для того чтобы спуститься в долину, нужно было какое-то время петлять по ленте шоссе, придерживая скорость и норовя со всего маху свалиться в тартарары... Но она и не думала жать на тормоз. Молодой ветер обжигал ее лицо, она летела, как птица, вниз. И вдруг запела во весь голос какую-то опереточную чушь, не совсем ясную и ей самой. Захохотала. Свернула на тропку и затряслась по кочкам. Лихо осадила велосипед у голубого озера, от одного вида которого становилось холодно.
Положила велосипед на землю, села на полотенце и, достав из сумочки деревянный гребень, расчесала им свои сбившиеся от полета волосы. Потом ее разобрало любопытство. Она вытащила театральный бинокль и начала внимательно разглядывать окрестности. В скалах над ней и в долине она без труда обнаружила окуляры различных оптических приборов, на линзах которых играло солнце, тем самым обнаруживая их тайное присутствие. Все окуляры были направлены в ее сторону.
— А пошли вы к чертовой матери! — просто сказала девушка.
Бросив бинокль в сумочку, она одним махом скинула с себя ситцевое платье и дерзко вошла в ледяную воду. Кожа ее покрылась белой сыпью, плечи передернула зябкая судорога. Весело вскрикнув, как кидаются в пропасть, окунулась и быстро поплыла, как бы отодвигая от себя жгучую воду, смеясь и фыркая...

Она вернулась в дом с букетом весенних полевых цветов и обнаружила, что обитатели его уже встали и, более того, приступили к сервировке длинного стола. Однако более всего ее изумило то, что в вазу были поставлены листья какого-то растения, весьма напоминавшие обыкновенную крапиву.
— Доброе утро, Кенненбергер. Что это такое?
— С добрым утром, фрейлейн Ева. Это крапива.
— Какая крапива?!..
— Обыкновенная, — сказал Кенненбергер. Его бледное, широкое, как лопата, лицо было совершенно непроницаемо и невозмутимо. — Растение со жгучими свойствами, первые побеги которого появляются уже в мае.
— Да я сама знаю, когда они появляются. Наставили в вазу какой-то сорняк!..
— Крапиву, — ровно и бесстрастно уточнил Кенненбергер. Ева с подозрением вгляделась в его одутловатое лицо.
— Вы или пьяны, или я помешалась... Выбросите ее к чертям собачьим!
— Невозможно, фрейлейн Ева.
— Это почему же?
— Получена информация. Крапива сегодня может оказаться небесполезной. И даже более того... приятной.
Здесь Ева несколько умерила свой пыл. На лице ее выразилось скорее отвращение, чем гнев.
— Вам было дано об этом письменное указание? — вкрадчиво осведомилась она.
— Нет.
— Радиограмма?
— Ни в коем случае!
— Тогда в чем же дело?
— У меня имеется устная информация, полученная через специальные каналы.
— Засуньте их в одно место! — грубо отрезала Ева.
— Что засунуть? — спокойно спросил Кенненбергер. — Информацию или каналы?
— Все засуньте, все, — и Ева даже топнула от возмущения ногой. — Я здесь хозяйка и не позволю, чтобы внутри дома произрастал какой-то сорняк!
Кенненбергер развел руками в фальшивом недоумении.
— И я имею кое-какие права. Я все-таки мажордом-интендант...
Но здесь их странный разговор был прерван появившимся в дверях слугой, который коротко и обреченно пробормотал:
—Сука...
От этого слова оба вздрогнули и в замешательстве уставились на вошедшего, потому что каждый принял сказанное на свой счет.
— Сука, — повторил слуга, — ощенилась.
Кенненбергер торжественно поднял указательный палец вверх.
— Это великий знак! — пробормотал он.

На псарне лежала здоровенная овчарка, в изнеможении откинув голову на солому, а у живота ее копошилось три слепых щенка, которые тыкались мордами в живот мамки и были скорее озадачены, чем обрадованы своим неожиданным появлением на свет из небытия. Над ними с любопытством склонились Ева, Кенненбергер и слуга Ханс, который сообщил эту новость.
— Всегда происходит что-нибудь такое в день его приезда, — благоговейно произнес мажордом. — То корова отелится, то на кухне вырастет гриб...
— Естественно, — согласилась Ева, явно успокаиваясь и оттаивая от предыдущего нервного разговора.
Слуга Ханс взял в руки одного щенка, и Ева погладила того по лобастой голове. Растрогавшись, она даже поцеловала его в морду.
— Он будет ужасно рад и счастлив! — выдохнула, зардевшись.
— Недаром его называют дающим жизнь, — пробормотал Кенненбергер. — А помните, фрейлейн Ева, как перед его приездом три года назад Гюнтер упал с крыши и повредил позвоночник?
— А это-то здесь при чем? — не поняла Ева.
— При том. Дающий жизнь ее же и забирает!..
Ева не нашлась что ответить на это. Еще раз потрепав щенка по холке, она вышла из псарни и направилась в дом.
Проходя через большой зал, где две женщины раскладывали возле тарелок серебряные ложки, Ева еще раз неодобрительно уставилась на крапиву, но не нашла в себе сил для того, чтобы предпринять решительные действия.
Поднялась к себе в комнату, поставила собранные цветы в вазу, взяла фланелевую тряпку и вышла на балкон.
Солнце уже стояло высоко, и веселые стрижи зачеркивали небо, летая туда-сюда и суетясь, как дети. Ева внимательно вгляделась в даль. Дорога была пуста.
Балкон оказался настолько широк, что охватывал собою несколько комнат второго этажа. Ева подошла к полураскрытой двери и тихонько протиснулась в темную комнату.

Она очутилась в чьем-то кабинете с книжными полками и массивным письменным столом, на котором находился телеграфный прибор с застывшей бумажной лентой. В углу на специальной тумбочке стоял массивный радиоприемник. Рядом с ним чернел патефон, который сразу же приковал внимание Евы. Быстро стряхнув с него пыль, она открыла его, протерла тяжелый диск и ручку. Наклонившись, рассмотрела толстую иглу. Ей показалось, что игла затупилась. Из письменного стола Ева достала металлическую коробочку с рисунком собаки, сидевшей около большой трубы. Взяла из нее новую иголку и вставила ее в головку патефона. Наугад схватила первую попавшуюся под руку пластинку, положила ее на диск и покрутила ручку... В кабинете зазвучал какой-то оперный дуэт, довольно занудный, во всяком случае, на вкус Евы. Но с музыкой стало все-таки веселее. Ева быстро протерла письменный стол, уделив особое внимание толстому энциклопедическому словарю, лежавшему на видном месте и утыканному бумажными закладками.
Мучимая любопытством, наугад открыла одну из страниц и прочла подчеркнутое синим карандашом: «Капля. Каплевидная форма. Общая каплевидность...»
Ничего не поняв, она захлопнула таинственную книгу и больше не старалась разобраться в пометках невидимого и пока неизвестного читателя.
Но все-таки какая-то тайная мысль грызла ее и не давала пребывать в спокойном расположении духа. И она в конце концов вынуждена была подчиниться этой тайной мысли. Выключила патефон. Перебежала по балкону к себе в комнаты и через дверь спальни выскочила в коридор. Влетела в большой зал, где заканчивалась сервировка стола. Властным движением схватила вазу с крапивой, пошла во двор и выкинула ненавистный сорняк на землю.
И здесь душу посетил мимолетный покой, так как Ева все-таки настояла на своем. Возвратившись в зал, она столкнулась нос к носу с Кенненбергером, который прошептал ей побелевшими губами:
— Едут!
И голос его дрогнул.
Едут! Боже мой, уже едут! А она еще ничего не успела! Не убралась, не привела себя в надлежащий вид... И всегда так. Всегда не хватает нескольких минут.
Запыхавшись, влетела к себе, быстро подушила себя кёльнской водой, подвела губы. Наставила бинокль на дорогу... Да, едут! Поднимаются на гору медленно, как по винтовой лестнице. Три черные машины. Едут!
Она вдруг спохватилась, что кёльнская вода и губная помада могут оказаться некстати... В испуге и в наступающей прострации она сунула голову под струю воды...
Едут! Они уже совсем рядом!..

По дорожкам усадьбы шли четверо мужчин и одна женщина. Один из них, в сером плаще до пят и мягкой фетровой шляпе, норовил все время забежать вперед, поэтому остальным троим приходилось спешить, суетиться, чтобы не отстать. Особенно туго приходилось женщине. В элегантном бордовом костюме и на высоких каблуках она никак не поспевала за своими спутниками, оступалась, стараясь скрыть неудобство принужденной улыбкой. Кроме того, даже непосвященному наивному глазу была заметна некая борьба в рядах прибывших, которая происходила тут же, на ходу.

Борьба эта заключалась в том, что мясистый, низкорослый, с бритой головой и потным лицом старался оттеснить от господина в шляпе другого, элегантного и худощавого, даже слишком для здорового человека. Борьба выглядела следующим образом: как только худой пристраивался по левую сторону от господина в шляпе, так сразу же в щель, в зазор между ними врывался толстый, и худому приходилось перестраиваться, переходить на правый край. Но и там получалось то же: толстый таранил их, оттесняя худого к даме, на задворки, в позорный бельэтаж. Единственный, кто не участвовал в этих гонках, был высокий молодой человек в очках и с папкой под мышкой, секретарского вида, непроницаемый и равнодушный ко всему.

Ева вместе с прислугой выстроились у дверей дома, а Кенненбергер с Хансом даже вынесли на улицу ощенившуюся суку вместе с ее потомством для встречи дорогих гостей.
Сердце Евы прыгало и замирало от счастья. Она увидала, что на почтительном расстоянии от основной группы людей следует охрана в черной форме. А господин в шляпе, шедший впереди, оказывается, все время говорил. И, может быть, борьба за место рядом с ним объяснялась еще и тем, что надо было слышать этот монолог, не пропустить ни слова.
Когда они подошли ближе, до ушей Евы донеслось:
— ... то, что у нас на сегодняшний день осталось только два драматических тенора, это возмутительно, это не лезет ни в какие ворота. Только два! Как вам это понравится? И оба теноры! Вот их и гоняют туда-сюда по всей стране, чтобы они пели. А виноваты в этом директора драматических театров и всякого рода профессура, которая не готовит молодежь, а способствует, скорее, гибели оперных талантов, заставляя их петь неизвестно что, кабацкую дрянь и всякую дичь. А если, например, я заставлю профессуру напрячься и петь самим, петь тенором, петь в полном объеме? Если вы не подготовили оперную смену, так будьте добры, напрягитесь, спойте, и не дай вам Бог ошибиться в верхнем «ре» и пустить петуха... А? Что они на это скажут? Ведь пустят петуха, пустят, Мартин?..
— Предположительно пустят, мой фюрер, — ответил толстый человек, тяжело дыша.
— И главное, побольше хороших дирижеров, — пробормотал господин в шляпе, заметно успокаиваясь. — Поменьше всякого рода Бруно Вальтеров и побольше Кнаппертбушей. Дирижер и опера — это сейчас задача номер один. Кнаппертбуш и не хуже. Кнаппертбуш как норма, как исходная точка отсчета. Вы все поняли?
— Все, мой фюрер.
— Повторять не надо?
— Не надо, мой фюрер.
— Хорошо. Время покажет, что вы поняли, — повторил господин в шляпе, и в голосе его почувствовалась обида. Видимо, он не поверил, что его мысль о Кнаппертбуше глубоко запала в соратника, и от этого слегка огорчился.
Увидев встречающих его, он снял шляпу и, держа ее в левой руке, подошел поближе, чтобы поздороваться. Несмотря на взлетевшие вверх руки в партийном приветствии, он тем не менее поздоровался с каждым индивидуально, мягко пожимая ладони и заглядывая в глаза.
— Вы сегодня плохо спали, Лизи, — сказал он служанке. — Следите за нервами и пейте перед ночью пустырник.
— От вас ничего нельзя скрыть, мой фюрер, — служанка зарделась и потупила глаза.
— А вы, Кенненбергер, раздобрели, — заметил он мажордому, — для вас будут полезны бег на месте и ежедневные приседания пятьдесят раз.
— Слушаюсь, мой фюрер, — выпалил тот во всю глотку.
Господин в плаще отшатнулся от этого крика. Его лицо было одутловатым, нездоровым, а под голубыми глазами навыкате чернели круги.
— А может быть, и шестьдесят, — сказал он задумчиво, все еще думая о приседаниях. — Стареем, Ханс, стареем, — продолжил, здороваясь со слугой. — Вы уже не мальчик, и я уже не юноша.
— Ничего, мой фюрер. Старое дерево скрипит, да не ломается, — пробормотал растроганно Ханс.
Господин в плаще сокрушенно махнул рукой.
— Нет. Надо уходить. Надо уступать дорогу молодым, — он оглянулся, придирчиво осмотрел своих спутников, но не нашел среди них никого, кто в его глазах сгодился бы на роль молодого. Даже рукой махнул с досады.
— А вы... — здесь он дошел до Евы. — Вы...
Сердце у Евы захотело вылететь из груди.
— Вы... Не нахожу слов. Не нахожу... Античная красота!..
— Полная и законченная, мой фюрер, — ввернул свое слово толстый.
— А вы бы помолчали, Мартин, — в голосе шефа послышался металл. — Вы разве специалист по античности?
— Нет, мой фюрер.
— Может быть, вы археолог? Историк? Лингвист?..
Мартин отрицательно покачал головой.
— Вот именно. Не археолог. Не историк. И не лингвист, — с удовлетворением заметил господин в плаще.
Эта мысль вселила в него некоторую уверенность, мир стал как бы яснее и упорядоченнее от нее. Однако ненадолго.
Внезапно он столкнулся нос к носу со слепыми щенячьими глазами. И сука у его ног заскулила, признав хозяина.
— Это что?.. — пробормотал господин в плаще.
— Перед вашим приездом, — доложил Кенненбергер, — родились...
Офицер держал на ладонях щенков и совал их господину под нос. Все думали, что приехавшему это очень понравится, более того, даже его умилит. Но произошло непредвиденное — к горлу господина в плаще подступила тошнота. Он вытащил из кармана белоснежный носовой платок, приложил ко рту и быстрыми шагами пошел в дом.

—Унеси их! — дико прошипел Мартин и неопределенно погрозил в воздух кулаком.
Бросился со всех ног за хозяином, а щенков и собаку взяли в оцепление офицеры охраны, которые шли сзади.
— Здравствуй, Ева, дорогая моя...
— Здравствуйте, Магда!
Две женщины обнялись и расцеловались.
— Вот вам новые журналы из Берлина и Европы, — и Магда передала Еве глянцевые обложки.
— Как вы добрались?
— Без приключений. Только на одном из перевалов фюрер заговорил о свойствах высокогорных козлов, но не докончил своей мысли, так как колесо у машины сдулось, — объяснил худощавый господин. — Приветствую вас, фрейлейн Ева.
— Очень рада вас видеть, Йозеф!
Они пожали друг другу руки.
У худощавого Йозефа были веселые темные глаза, и в узком лице с большими залысинами на висках чувствовалось что-то от джокера, каким его изображают на карточной колоде.
— По-моему, Ади очень устал в пути... Как он? — с тревогой спросила Ева.
— Как вулкан. Полон новых идей, — сказала Магда. — И все такие оригинальные, такие странные... Я, признаться, ничего не понимаю...
— Это потому, что ты дурочка, — нежно пробормотал Йозеф, обнимая жену за талию.
— Дурочка. Я и не возражаю, — согласилась Магда. — Но все же мне странно... как можно использовать высокогорных козлов на территории противника?
— Я тебе объясню, как... Останемся одни, и объясню... — и Йозеф крепко поцеловал ее в щеку.
— А по-моему, Ади с трудом держится на ногах, — тревожно предположила Ева. — Ему плохо.
— Это из-за Мартина. Он сегодня пахнет как-то по-особенному, — открыла тайну Магда. — Ты же знаешь, с каким недоверием фюрер относится ко всем новым запахам.
— Он воняет ипритом, — предположил Йозеф, — и такой бойкий. Все ноги мне отдавил, оттесняя от фюрера... Вот, пожалуйста...
И Йозеф показал отклеившуюся подошву и каблук на своем правом ботинке.
— Как же так... Пахнуть ипритом в одном месте с фюрером! — расстроилась Ева. — Не поверю, чтобы такой осторожный человек, как Мартин, мог себе это позволить...
— А ты сама понюхай, — предложила ей Магда. — Подойди тихонько со спины и понюхай.
Ева в сомнении поджала губы. Вместе они вошли в дом. В гостиной Мартин, вытирая пот со лба, распоряжался тюками и чемоданами, которые внесли в дом офицеры.
— Вещи Пикера в двенадцатую!.. Геббельсов — в тридцать первую. Меня — на второй этаж поближе к фюреру!..
Ева тихонько подкралась к нему и втянула воздух в ноздри. Мартин дернулся как ужаленный.
— Это что такое? — вскричал он. — Почему? Почему вы меня все преследуете?!
И, не услыша ответа на свой вопрос, расстроенный пошел на второй этаж вслед за солдатами. Вдруг резко обернулся.
— ...И никакой политики за столом, слышите? Никакого Восточного фронта... Сегодня мы отдыхаем!
И скрылся.
— Это не иприт, — вывела Ева. — Это, по-моему, копченая колбаса!
Ни Магда, ни Йозеф не нашлись что сказать.

В белоснежном боксе чьи-то руки, одетые в резиновые перчатки, опустили новорожденных щенков в раствор кислоты.

Оставшись одни в приготовленной для них комнате, Йозеф и Магда бросились друг другу в объятия и зашлись в страстном поцелуе.
Кенненбергер у окна в гостиной начал делать шестьдесят приседаний, как и посоветовал ему фюрер.
Молодой человек по фамилии Пикер, приехавший вместе со всеми и не проронивший пока ни слова, открыл толстую тетрадь и вывел на чистом листе: «Мысли фюрера о важности оперы и дирижерского мастерства».
Мартин у себя в комнате, воровато озираясь, достал из штанов батон копченой колбасы, откусил кусок и, жадно прожевывая жесткий фарш, спрятал колбасу за зеркало.

Ева сидела у себя в комнате совершенно одна, вернее, не сидела, а маялась, не находя себе места. Сначала она пыталась расслабиться и даже подремать, но ожидание встречи выводило ее из себя и не давало лежать спокойно. Все чаще она посматривала на белый телефон, который, к сожалению, не подавал признаков жизни. Ева даже взяла трубку, проверяя, работает ли он. Однако тут же из него раздался чей-то незнакомый скрипучий голос:
— Положите трубку на место!..
И Ева была вынуждена подчиниться приказу.
Тогда она решила рассмотреть подаренные ей Магдой журналы.
Это были дамские журналы мод, частично даже и довоенные, однако Ева видела их впервые. Перед ней был мир, который всегда ее интересовал и был приятен, мир, который не сотрясался ни от взрывов бомб, ни от придворных сплетен и удушливого соперничества. Мир красоты, богатства и элегантности.
Через несколько глянцевых страниц Еве очень захотелось в Париж. Рассматривая фотографию великосветского раута, она, казалось, увидала себя в роскошном платье в числе приглашенных. На лошадиных бегах, которые занимали всю середину журнала, она представила, как сидит на правительственной трибуне. И на фотографии отпечаталась ее фигура в обтягивающих лосинах а-ля жокей...
Но здесь требовательно зазвонил телефон. Ева даже подпрыгнула от неожиданности и сорвала трубку, как срывают одежду.
— Да. Я слушаю...
Трубка молчала. Лишь легкие трески и какой-то далекий оперный тенор, невесть как сюда залетевший, нарушали электрическую тишину.
Но Ева все поняла и без слов. Мелко перекрестившись, она бросила трубку на рычаг, одернула платье, схватила полевые цветы из вазы и дерзко шагнула в открытую дверь балкона.
Перешла его широкое пространство, которое показалось ей нескончаемым, — балкон удлинялся прямо на глазах, и до волнующей ее спальни, казалось, нужно было идти несколько километров.
Наконец, внутренне дрожа, на подгибающихся ногах она преодолела это бесконечное пространство и тихонько вошла через приоткрытую дверь вовнутрь полутемной спальни...

Ади лежал на кровати, натянув белую простыню себе до подбородка. Как только Ева показалась в дверях балкона, он тут же прикрыл свои глаза, но дрожащие веки выдавали, что он не спит.
Она остановилась у кровати со своими цветами, не зная, что предпринять далее, не решаясь на какие-либо поступки и движения.
Неподвижная фигура в белом светилась в темноте спальни. Повинуясь инстинктивному желанию, Ева положила на грудь белой фигуры полевые цветы. Посмотрела, как они сочетаются с общей картиной. Получился покойник в саване, а она как бы провожала его в последний путь. Испугавшись такой аналогии, Ева разбросала свои цветы по всей простыне. Она вдруг поняла, что Ади под простыней дрожит.
Не зная, что предпринять, она начала раскладывать багаж, изображая из себя преданную прислугу. Как только Ева повернулась спиной, Ади тут же раскрыл глаза и начал внимательно наблюдать за ее действиями. Обернулась — и Ади снова крепко сомкнул веки, представившись то ли спящим, то ли мертвым, причем натянул простынь на голову.
В ногах его лежал костюм, в котором он приехал, а под ним — скомканное нижнее белье. Ева коснулась белья и ощутила, что оно насквозь мокрое. Мокрое до такой степени, что потеряло свой цвет и окрасилось в бледно-синие разводы костюма.
— Наша текстильная промышленность ужасна, — пробормотала Ева. — Поглядите, как линяет ваш костюм.
Простыня молчала.
— Может быть, есть возможность покупать английское сукно? Или хотя бы итальянское?.. Как это теперь отстирывать?
Здесь простыня дрогнула. И из-под нее раздался заунывный голос:
— Дело не в костюме. А в том, что из организма выходит вся вода...
Этой фразы было достаточно, чтобы Ева перестала изображать из себя лишь преданную прислугу. Она порывисто бросилась к кровати и попыталась обнять говорящую простыню.
— Не трогайте меня! Я умираю... — и простыня постаралась увернуться от цепких объятий.
— Нет, нет, нет... Вы не умрете! Я вам не дам умереть... — Ева стала целовать простыню, стараясь угадать очертания тела под ней, но ее вдруг резко оттолкнули.
Ева отлетела к стене. А человек под простыней повернулся к ней спиной, лег на левый бок, свернувшись калачиком. Превратившись в обиженного ребенка, мальчика. Ева тихонько придвинулась к нему и нежно обняла.
— Вы молоды и не знаете, что такое болезнь, — прошептал Ади. — Тело не служит. И внутри кто-то сидит. Вы хотите пошевелить рукой, но рука не поднимается. Ноги отказываются ходить. Жизнь уходит вместе с водой...
— Вы просто устали с дороги. Вам нужно покушать, а потом хорошенько выспаться.
— У меня внутри рак, — пробормотал он.
Ева на это еще крепче обняла его.
— Не надо... Больно!..
— У вас нет никакого рака. Нету! — вдруг строго сказала она. — Хватит притворяться! Хватит ныть!..
Ади дернулся. Он спустил простыню с лица и с интересом уставился на Еву.
— Разве я ною?
— Ноете! Раскисли, как вата... Это истерия. Ипохондрия, только и всего!
— Так, так... — с интересом сказал он. — Может быть, и катара в кишках нету?
— Нету!
— И свища в горле?
— Не наблюдается.
— Но свищ зафиксирован медицински... Как же так?
— Да мало ли, что вам зафиксируют! Если вы хотите, чтобы был свищ, то вам и скажут, что он есть! Разве вам может кто-то возразить, кроме меня?
Лицо Ади оживилось и порозовело.
— Еще... — попросил он. — Еще скажите что-нибудь дерзкое... Я знаю, я заслуживаю самого худшего...
— Вы не умеете быть наедине с собой! Когда перед вами нет слушателей, вы превращаетесь в труп!
— Хорошо, хорошо... — с удовлетворением согласился он. — А сами-то вы кто?
— Случайная женщина. Прислуга, которая ошиблась дверью.
Они играли в какую-то игру, которая доставляла одной из сторон особенное удовольствие. И этой стороной был Ади.
Растрогавшись, он вдруг вынул из-под подушки спрятанную там конфету.
— Это вам за службу, прислуга, — сказал он и потрепал Еву по щеке.
— Не будем портить себе аппетит, — прошептала миролюбиво Ева, довольная тем, что сумела его немного растормошить. — Через полчаса мы ждем вас за столом.
— Но это невозможно... Я не в себе. Я и с лестницы не спущусь...
— Вы обязательно сможете, — сказала Ева нежно, прижимаясь к нему всем телом.
— Нет, не могу.
— И это говорит мой фюрер?! — взревела она. Вскочила с кровати и внимательно вгляделась в его лицо.
— Нет. Это не мой фюрер.
Открыла патефон, поставила пластинку.
— Вот мой фюрер! — прошептала, бешено крутя ручку. Диск завертелся. Иголка коснулась темных бороздок пластинки. Сквозь хрип и шипы до них долетел энергичный каркающий голос, который говорил что-то о молодежи и о стоящих перед ней задачах.
Ади загипнотизированно сел на кровати, внимательно слушая фонограмму. Глаза его заблестели. В них снова пробудилась жизнь.
Махнул рукой, чтобы она уходила, чтобы не мешала слушать собственную же речь.
Ева, взяв в руки его рубашку и нижнее белье, которое требовало стирки, тихонько вышла через балконную дверь и возвратилась в свою комнату. Там страстно поцеловала и обнюхала то, что принесла.

В кармане рубашки она обнаружила рисунок карандашом, изображавший маленькую девочку в легком платье и гольфах, которая повернулась спиной к зрителям и что-то поправляла на себе. Еще в кармане были хлебные крошки и смятый конфетный фантик.

На кухне повара готовили обед. Озабоченный Мартин шнырял меж кастрюль, поддевал из них кусочки капусты и с подозрением спрашивал:
— Диета соблюдена полностью? Мясные ингредиенты исключены?
— Исключены, партайгеноссе, — рапортовал повар, мелко нарезая свеклу.
— А например, сливочное масло? Кусочки свиного жира? Для общего вкуса, а? — со скрытой надеждой осведомлялся Мартин.
— Никакого свиного жира и сливочного масла, партайгеноссе! Только растительные жиры.
— Верю. Хорошо, — несколько разочарованно отозвался Мартин и, кажется, попробовав на зуб все, что находилось на кухне, пошел в большой зал.

Здесь уже находились отдохнувшие с дороги Йозеф и Магда. Чуть подальше сидел секретарь Пикер с записной книжкой, готовый сразу же конспектировать все, что ему скажут. Кенненбергер застыл при дверях на страже.
— Бьюсь об заклад, что наш Мартин уже поел на кухне, — со смехом бросил Йозеф.
— Я проверял качество блюд, — угрюмо разъяснил тот, — чтобы никаких излишеств. Чтобы все было скромно. Как на фронте.
—Тогда почему бы не отобразить эту фронтовую жизнь, например, в названии блюд? Скажем, салат из мелко рубленных овощей под названием «Восточный фронт»?!
— Попридержи язык, Йозеф! — с опаской прошипела Магда.
— Манная каша под названием «Московская операция». Пудинг «Лондон в руинах». И стакан яблочного сока «Черчилль-трезвенник».
— А это уже вам решать, — со злобой и отвращением сказал Мартин. — Вы ведь у нас главный идеолог...
— Я всего лишь литератор, — легко отпарировал Йозеф, — а занимаюсь идеологией, так сказать, по воле судеб и фюрера.
Он сидел в вольной позе, перекинув ногу за ногу, и в руке его был бокал легкого вина.
— Не понимаю я вас, доктор, будто дело ваше — сторона... Чего вы на самом деле хотите...
— На самом деле я хочу написать большой роман. Как только кончится эта победоносная война и фюреру больше не понадобится моя помощь, я уеду в деревню и начну писать прозу. Ты поедешь со мной, Магда?
— Вот уж нет. Не рассчитывай, — отрубила жена.
— Значит, я поеду один. Или... с фрейлейн Евой, — хохотнул Йозеф, наблюдая, как Ева легко спускается в зал по лестнице. — Вот эталон спокойствия, достоинства и красоты.
Ева с непроницаемой улыбкой села рядом с Магдой и приготовилась вести непринужденную светскую беседу.
— И о чем же будет ваш роман? — с подозрением спросил Мартин.
— О новом человеке. Свободном от догм религии и морали, — сказал Йозеф. щурясь и рассматривая белое облако в окне. — Немного богоборчества, немного здоровой эротики, пара страниц мистики, философские разговоры, национальная тема... но не слишком, без нажима. А называться он будет «Адам и Ева». Кстати, Мартин, в вашей реальной жизни вы хорошо знаете этих двух героев.
— И кто же они?
— А напрягите свои извилины.
— Не знаю, — пробормотал тот, — и знать не хочу.
— По-моему, я недостойна такой чести, — зарделась Ева.
— Достойны, достойны, — быстро уверил ее Йозеф, — но пусть партайгеноссе угадает Адама...
Секретарь Пикер с удивлением уставился на писателя. Мартин тяжело запыхтел.
— Не люблю я литературы, — сказал он наконец, — не перевариваю.
— А копченую колбасу любите? — нагло спросил Йозеф.
— Кажется, фюрер не будет завтракать, — сообщила Ева, чтобы разрядить обстановку. — Он сел за работу и, возможно, освободится только к ужину.
— Нужно за обыденностью, мой дорогой друг Мартин, видеть вечное, непреходящие духовные архетипы, — наставительно произнес Йозеф. — Вот вы, например, твердите вслед за фюрером: «тысячелетний рейх, тысячелетний рейх»... А что такое «тысячелетний рейх», вы знаете? Какова его духовная сущность, вам известно?
Мартин дышал все громче.
— Или вы считаете, что тысячелетний рейх — это сборище белозубых вахлаков, пусть и арийского происхождения?!
Магда уже давно под столом наступала на ногу своего мужа, но это решительно не приносило никаких плодов.
— Но не евреев же, — бухнул вдруг Мартин, и воздух вышел из него с шипом, как из футбольной камеры.
Йозеф снисходительно улыбнулся.
— Хорошо, партайгеноссе. Так и быть, я вам объясню, что означает вся эта канитель. Тысячелетний рейх, мой дорогой друг Мартин, означает всего лишь...
Но здесь рассказчик неожиданно прервался. Кровь отлила у него от лица. Йозеф вскочил, и вслед за ним вскочили все. Потому что по лестнице спускался он. Энергичный, румяный. Так сказать, отутюженный и постиранный. Белоснежная рубашка выглядывала из-под защитного цвета френча. Волосы на лбу лежали волосок к волоску. Вместе с ним в комнату ворвался весенний ветер, потому что форточка вдруг открылась.
Он подошел к дамам и поцеловал им ручки.
— А где же все остальные? — осведомился он. — Лизи, Ханс? Всех прошу к столу. Вас не смутит, дорогие дамы, если я сяду между вами и буду за вами ухаживать?
— Почтем за честь, — пробормотала Магда.
— Ну, ну, не смущайте старика... Не велика честь. Когда молодые, высокие и мускулистые садятся рядом, это все-таки совсем другое, чем когда рядом мужчина закатных лет... Пусть и национальный лидер, отец в некотором роде... Разве не так, Мартин?
— Не так, мой фюрер! — жарко выдохнул тот.
— А как? Как?! — в голосе его появилась требовательность.
— Не знаю как, да только не так, — ушел от ответа партайгеноссе.
Ади развел руками.
— По-моему, это скрытая оппозиция. Меня утешает лишь то, что доктор Геббельс не будет ревновать вас, Магда, к такому подержанному, старому грибу, как я...
— Не нужно этого записывать, — шепнул Мартин секретарю Пикеру.
— Садитесь по правую руку, — распорядился Ади, — а вы, Патшерль, — обратился он к Еве, — по левую. Лизи, Ханс... Милости просим! — бросился он к слугам. — Прошу за стол. Окажите нам любезность разделить с нами скромную трапезу... Вот так.
Он пододвинул им стулья, церемонно посадил, горделиво прошелся вокруг стола и наконец сам сел в центре этого смешанного общества между двумя женщинами.

Кенненбергер поставил на стол большое блюдо с овощным салатом и начал раскладывать его по тарелкам серебряной ложкой с монограммой «АГ».
Мартин сел напротив своего шефа, но кресло не выдержало массы его плотного тела — он сел неудачно, и деревянная ручка отвалилась, оставшись в его руках. Наскоро, чтобы никто не заметил, партайгеноссе вставил ее в пазы и сделал внимательное лицо.
— Может быть, кто-то хочет трупного чая? — легко осведомился между тем Ади. — Вам сок или минеральную воду? — спросил он Магду и сам налил ей минеральной. — Трупный чай, — повторил он. — Никто не хочет?
Все промолчали.
— Может быть, Борман хочет? А, Мартин, трупного чайку... бульончика из мяса загубленных на мясобойне животных? Как? Пойдет? Пойдет бульончик? И эти пальцы отвратительных мясников с грязными ногтями! Эти запахи! Эти жилы, которые тянутся из плоти специальными щипцами!.. Красный сок, сукровица, испражнения, в конце концов!.. Не хотите?..
— Нет, мой фюрер, не хочу, — выдавил из себя тот.
— Ну а может быть, вы хотите дары воды, рек, океанов? Раков, например? Вы, Йозеф, вы, Пикер, раков не хотите? Или угрей? Со склизкими шкурами, еще живых, еще теплых, как слепая кишка?
Ади был на взводе, и тяжелый гипнотизм от него начал передаваться всем сидящим за столом.
— Вы знаете, Борман, на что ловятся раки в Баварии?
— Нет, мой фюрер, — соврал тот, хотя эту присказку шефа слышал уже не один десяток раз.
— На мертвых бабушек!.. Вот этот кусочек смотрит на вас, Патшерль, — и он положил на тарелку Евы комок капусты со свеклой. — Мертвую бабушку, предположим, трехдневной свежести, но не более того, внуки кладут в ручей, предварительно раздев, и раки постепенно облепляют ее тело. Она становится похожей на многорукого языческого бога... Эти красные обрубки, щупальца и усы!.. Каково?! Какова наша баварская молодежь?! Конечно, подобный метод ловли раков не совсем приемлем с точки зрения общественной морали, но старуха, в общем, ни на что больше не годится, это во-первых. И во-вторых, такая ловля лишний раз свидетельствует в пользу нашей немецкой деловитости и практицизма... И с этими вот людьми приходится иметь дело, — добавил он вдруг задумчиво и самому себе.
— Мы в детстве ловили рыбу вилками, — поддержал Йозеф интересную тему. — Входили в ручьи и накалывали мальков вилкой...
— При чем здесь мальки? — темпераментно прервал его фюрер. — Я говорю о раках! Кто-нибудь хочет за этим столом раков?!
Все отрицательно покачали головой.
— И правильно, — смягчился Ади. — Растительная пища — вот девиз здорового образа жизни. Никаких мясных бульончиков, котлеток и антрекотиков! Оставьте их французам. Американцам мы отдадим цыплят — крылышки, ляжки, бедрышки и прочую требуху... Пусть набивают ими свои деревенские животы! Но сами будем есть исключительно овощи, через них овладеем силой матери-земли! Ее потаенной энергией! Ее оплодотворением и вечностью, упрятанной в оболочку сезонной смены циклов! Только овощи. И только трава. И первая среди них — крапива!..
Здесь Ева вздрогнула, не поверив своим ушам.
— Крапива, — мечтательно повторил фюрер, — моря, океаны зеленой крапивы. Великие просторы Украины, засеянные крапивой. Она колышется от напора южного ветра, и волны переходят с одного берега на другой, с одного на другой...
Его голубые глаза наполнились мечтательной влагой, нижняя челюсть отвисла...
— Пишите! — дал отмашку Мартин секретарю. Тот сразу же заскрипел пером, как автомат.
От волнения Мартин потянулся за бокалом сока и так крепко сжал его, что он треснул в его руке.
Ева, чувствуя свою утреннюю ошибку, посмотрела на Кенненбергера. Мажордом уставился на нее в упор, и в глазах его читалось осуждение.
— Может быть, кто-нибудь скажет мне, для чего нам сдалась эта крапива? — спросил тем временем фюрер. — Или это мой сон, бред, мои поэтические фантазии?..
— Кажется, понимаю, — пропыхтел Мартин, — вы хотите крапивой выморить этих восточных славян, чтобы освободить место для немецких колонистов?..
— Нет, — жестко отрубил Ади, — если бы я хотел их выморить, то зачем мне крапива? Я бы залил эти поля асфальтом и устроил бы гигантский плац для военных учений... Вы, Геббельс! — потребовал он.
— Как будет угодно фюреру, — уклончиво пробормотал Йозеф, — как ему будет угодно...
— Крапива является ценнейшим стратегическим сырьем! — отчеканил шеф. — Более ценным, чем хлопок. Мне сказали об этом в одной лаборатории Мюнхена... Неприхотлива, растет в плохих климатических условиях, активно распространяясь и вытесняя собой другую траву. Ее можно есть, из нее можно изготовлять ткани, стекло и массу иных полезных вещей! Украина подходит более всего для засева ее крапивой. Крапива на Украине и камыш в Белоруссии решат наши проблемы!

Он замолчал, потому что на лбу его выступил пот. За столом воцарилась неловкая тишина.
— А что... Из камыша мы тоже будем делать ткани? — задумчиво спросил Йозеф.
— Ни в коем случае. Мы не будем ни есть камыш, ни использовать его в качестве стратегического сырья. Но сеять его будем неукоснительно. Почему? — здесь фюрер обвел глазами общество.
Магда смотрела на него преданными глазами. Лицо Мартина было решительно каменным, как и подобает настоящему воину. Ева внимательно разглядывала свою тарелку.
— Потому что болота. Болота, друзья мои! — объяснил фюрер. — Чтобы наша тяжелая техника шла по белорусским болотам, требуется камыш, особенно там, где его мало. Мы сеем камыш, гусеницы цепляются за него, и танки выходят на оперативный простор!..
И Ади в сердцах швырнул свою вилку в салат.
— Удивительно... — пробормотал Йозеф, улыбаясь. — Удивительно свежая идея!.. Никаких шор, никаких оков на сознании... Великолепно!
Ему, по-видимому, как писателю все это было особенно интересно.
— Конечно, мы не будем сеять камыш, где попало, — объяснил фюрер. — Дай нашему чиновнику волю, и он со своей идиотской педантичностью засеет камышом даже рейхсканцелярию. Каково? Все в камыше. Мне, например, чтобы подойти к карте, придется иметь небольшой топорик и прорубать им тропинку туда и обратно, туда и обратно!..
Здесь все засмеялись, и обстановка несколько разрядилась.
— Нет! Мы ударим чиновника по рукам. Крепко ударим, будь он ариец хоть до двенадцатого колена... Не сей, где попало! — крикнул Али. — Также мы оставим в покое реки, потому что они будут необходимы в качестве транспортных магистралей... Правда, в камышах водится водоплавающая птица, — добавил он задумчиво.
— Кстати, о птице, — ввернул Йозеф. — Знаете, господа, почему у лебедя такая длинная шея? — и сам себе ответил: — Чтобы не утонуть.
Общество одобрительно рассмеялось. Хохотнул и фюрер каким-то коротким истерическим смешком.
Но тут же справился с эмоциями и задумчиво посмотрел в свой бокал.
Подождал, пока за столом установится тишина, необходимая для продолжения монолога.
— Реки как транспортные магистрали... Конечно, они не сравнятся с автомобильными дорогами по своей эффективности. Но поскольку в восточных землях хороших дорог нет, пока мы будем использовать реки. Кстати, какой формы должны быть речные и морские суда? Вы, Борман! — как в школе вызвал он.
— Острый нос, чтобы рассекать волны, — отчеканил Мартин.
— Неправильно, — с удовлетворением заметил Ади. — вы, доктор!..
— Думаю, что... самой необыкновенной, — сказал, улыбаясь, Йозеф.
— Вот такой, — и фюрер передал ему свой бокал с недопитой минеральной водой.
Йозеф в недоумении осмотрел его и отдал нетерпеливому Мартину, который выудил из бокала толстым пальцем какую-то соринку н удовлетворенно кивнул головой, будто что-то понял. Но в том не сознался вслух.
— Капля, — торжественно произнес шеф, — каплевидная форма. Общая каплевидность!
И победоносно замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. Ева тут же вспомнила страницу из энциклопедического словаря, которую она обнаружила утром в его кабинете.
— Если капля в воде каплевидна, — объяснил фюрер, — то почему же водные суда не должны обладать каплевидной формой? Не подчиняться законам общей каплевидности? Или мы умнее природы? Или наши профессора знают лучше, что надо воде? Нет! Наши профессора не знают, что надо воде! И не могут знать, потому что обременены всем этим университетским мусором, отходами и фекалиями буржуазной науки. А ассенизация науки необходима, как воздух! Тогда даже последнему недоумку станет ясно, что вода принимает каплю и не принимает всякий вздор с острыми носами и мачтами, она выплевывает их, как инородное тело! Пример каплевидности — субмарины! И поэтому не только подводные, но и надводные суда должны быть каплевидны. Подражайте во всем живой природе, и вы никогда не ошибетесь. Пароходы как капля. Самолеты — крылья, голова и длинный клюв! Всё.

Он прервался... На лицах слушателей читалось сильное утомление, несмотря на то, что каждый изображал повышенное внимание к его словам.
— Но это дело далекого будущего, — пробормотал Ади, — все простые и верные мысли доходят до человечества с величайшим трудом. Может, лет через сто... когда мы начнем войну с Италией, до наших профессоров что-нибудь дойдет... Не раньше.
И здесь он сладко зевнул.
— С кем войну?.. — дернулся Йозеф, не веря собственным ушам.
— Да с Италией. С кем же еще? — равнодушно заметил фюрер.
—Пишите все слово в слово, — прошипел Мартин секретарю.
— Нам придется начать эту войну, — устало сказал Ади. — Дуче, конечно, величайший руководитель. Пример для подражания. Этот чеканный профиль патриция, эта гордо посаженная голова... Нижняя челюсть, готовая перемолоть всех и каждого, наш ближайший геополитический соратник... Но он — полный идиот! Во-первых, ничего не понимает в искусстве. Зевает перед картинами старых мастеров. Во-вторых, он приказал насадить леса почти по всей Италии. А что такое леса? Это, прежде всего, изменение климата, влага и дожди... — фюрер говорил все медленнее. — Значит, к нам в Германию не будет больше поступать теплый жаркий воздух. Под самым носом у нас образуется вторая Белоруссия. Рейх зальет дождями... Нация выродится, станет ленивой, неповоротливой и дряблой, как все, живущие во влажном климате... Эти толстые свиные бурдюки, набитые салом, эти красные поросячьи глаза, налитые шнапсом и пивом... Полный кромешный мрак... Пузыри на лужах, длинные ночи, серые влажные дни... мокрицы... мокрицы повсюду... — похоже, он уже не контролировал свои мысли. — Я говорил Сталину: «Не стройте у себя Дворец Советов... Самое высокое здание будет находиться в Берлине». Не послушался... Начал строить, — его язык ворочался все медленнее. — Ну что ж... Война так война... Война так война...

Голова упала на грудь. Дыхание сделалось ровным и глубоким. Фюрер крепко спал.
— Каково с Италией? — прошептал Йозеф, опомнившись. — Исключительно яркий политический гамбит!
— Может быть, вам что-то не нравится, доктор? — с подозрением осведомился Борман.
— Все нравится, все.
— Ну и не лезьте со своим гамбитом, пока вас не позовут.
— А может, меня вообще никогда не позовут? — откликнулся Йозеф. — Что тогда?
—Говорите погромче, — приказала им Ева, — а то он проснется от тишины. И ужасно расстроится.
—Но если мы будем все время говорить, он может не проснуться никогда, — сурово возразила Магда.
И это логическое построение ввело Еву в состояние прострации.
— А крапива на Украине? — не мог успокоиться Йозеф. — Если бы фюрер не был отцом нации, он стал бы величайшим парадоксалистом-литератором...
— Был я на этой Украине, — хрипло сказал Мартин. — Дети в тысячу раз красивей наших. Наши все похожи на неуклюжих жеребят, а эти круглые, белобрысые да ладные, жаль только, что славянская кровь потом превращает эти лица в блины...
— Хорошо, что вас не слышит фюрер, — хохотнул Йозеф, — по поводу детей...
— А что там вообще происходит... на этой войне? — вдруг с тоской спросила Магда. — Кто-нибудь знает?
Йозеф неопределенно развел руками и уставился в окно.
— Вы, например, хоть раз разговаривали об этом с фюрером? — спросила Магда Еву.
— Никогда, — ответила та. — Не моего ума это дело... Я ведь глупая! Я даже не знаю, кто с кем воюет, — призналась неожиданно Ева.
— С войной все в порядке, — заявил Мартин. — Западный фронт стабилен. Восточный победоносен... Крестьяне никогда не знали, как воевать. А славянские в особенности. Там вообще все спят после двух часов дня...
— Не надо их будить, — сказал неожиданно фюрер, пробуждаясь, — в каждый дом — по радиорепродуктору. В село — дорогу. И побольше противозачаточных средств, чтоб не размножались.
Он вытер платком лицо.
— Душно сегодня. А не совершить ли нам небольшую прогулку, господа?
Все, сидевшие за столом, согласно закивали головами, не понимая, спал ли фюрер или прикидывался, проверяя их на лояльность.

Высокогорный стрелок в специальном камуфляже, укрывшись за большим камнем, наводил оптический прицел винтовки на противоположный горный склон. На этом противоположном склоне сидел другой стрелок, который через оптический прицел рассматривал первого стрелка. И еще один стрелок из расселины следил через прицел за горной долиной, по которой прогуливалось довольно пестрое общество.
Впереди всех шагал фюрер в альпийском костюме и с альпенштоком в руках. Он срывал травы и с комментариями передавал их страдающему от прогулки Борману, который вообще не любил перевалов, подъемов и спусков. Магда и Йозеф шли, взявшись за руки, и издалека напоминали вполне влюбленную пару. Ева в венке из полевых цветов была чуть сбоку и, зажав во рту травинку, наблюдала за фюрером.
Последним плелся Кенненбергер с небольшой тележкой, в которую сложили съестное, патефон, а также траву, что срывал фюрер и передавал Мартину. Тот в свою очередь пускал ее по цепи гуляющих, покуда трава не оказывалась в тележке, потому что выбросить ее никто не решался.

— Hypericum pertoratium, — говорил фюрер на латыни, — помогает от поноса, колик и дурноты. Целебные свойства известны со времен средневековья: Origanum vulgare — импотенция, иммунитет, общий тонус. Парацельсий придавал ей большое значение. Valeriana officinalis... Это вы и сами знаете.
Постепенно в тележке у Кенненбергера образовался целый стог сена.
— А здесь, друзья мои, неплохо было бы и передохнуть, — Ади вдохнул в себя свежий воздух, и общество начало располагаться на живописной полянке, находившейся у подножья небольшой горы.
Ева, пользуясь тем, что на минуту осталась одна, тихонько подошла к фюреру со спины и прошептала:
— Мне бы очень хотелось с вами поговорить!..
— Зачем? — вздрогнул он. — Мне нужно сейчас побыть одному, запечатлеть этот пейзаж в своей памяти. Когда его еще придется увидеть?..
— Как будет угодно фюреру, — согласилась Ева, скрывая досаду.
Она возвратилась к своим спутникам. Те уже лежали на специальной мягкой подстилке, запрокинув головы в ясное небо. Разомлевший Мартин прикрыл лицо фуражкой и тихонько сопел от подступившего к нему сна. Фюрер же медленно двинулся по горной тропинке и, зайдя за камень, исчез.
— Так я вам забыл объяснить, дорогой Мартин, что такое тысячелетний рейх, — продолжил Йозеф прерванную утром тему.
— М-да... — пробормотал спросонья Борман.
— Тысячелетний рейх — это всего лишь евангельское тысячелетнее царство праведных. Помните у Иоанна Богослова? Оно наступит сразу же за концом света, когда Иисус поразит змея... Именно сейчас мы и переживаем этот период. Во всемирном апокалипсисе фюрер низвергнет антихриста коммунизма и буржуазного капитала... И, таким образом, сбудется то, что когда-то было предсказано пророком. Я лично счастлив, что живу в дни, когда мистерия и история сплетены в единое целое!..
— Йозеф, прошу тебя, поосторожней, — взмолилась Магда. — Ты же знаешь, как Ади не любит все эти еврейские аналогии!
— А мне нечего бояться, — легко отпарировал Йозеф, — потому что любое свое мнение я могу сменить на противоположное. В этом и состоит внутренняя свобода. Можно ведь и по-другому. Например, тысячелетний рейх есть не тысячелетнее царство праведных, а тысячелетнее хамство, разбой и мародерство, почему бы и нет?..
Он говорил, а глаза смеялись. Его супруга только за голову взялась. Но беспокойство было напрасным — Мартин глубоко спал и громко храпел во сне.
— Вот оно, это царство. Перед нами, — Йозеф взял травинку и начал щекотать ноздри Бормана.
Тональность храпа изменилась. Магда, как тигрица, бросилась на мужа, повалила его на землю, сев на живот, победоносно оседлала и раздвинула ноги.
— Доктор Геббельс повержен! — торжественно сообщила она и добавила: — Хорошо, что сейчас нас не видит партия...

Стрелок на горе внимательно наблюдал их в оптический прицел. И палец на секунду захотел нажать на курок.
— Я завидую вашему счастью, — вздохнула Ева.
— Да ты сама светишься от счастья, — заметила Магда, — особенно, когда видишь Ади...
— Нет, у нас все по-другому. У вас дети, дом, а у меня...
— У тебя — свобода. А у меня заботы, вытягивающие все жилы... Думаешь, таких минут, как эта, у нас с Йозефом множество? Да только раз в году и бывает... Потому мы и ведем себя, как молодожены...
Магда слезла со своего мужа, и Йозеф смог, наконец, перевести дух. Он вскочил с земли, размял затекшие суставы. Взял с тележки Кенненбергера сачок и начал гоняться за бабочками.
— Ты должна понять сама, чего ты хочешь от гения, — сказала Магда после паузы, — быть сподвижницей, ангелом-хранителем тебе никто не запрещает. Это самая органичная для тебя ситуация... А если ты хочешь чего-то большего... то, может быть, надо просто уйти...
— Не могу. Пробовала уже, — пробормотала Ева с мукой.
— Наверное, нужно решительней, тверже...
— Две попытки самоубийства, по-твоему, это недостаточно решительно? — задумчиво спросила Ева.
— Бедный... — прошептала Магда.
— Кто?
— Фюрер, конечно, — убежденно заметила подруга.
— Я пробовала и по-другому... Мирно убегала в нору, как мышь... И тихо там сидела. Но без него, без его фантазий жизнь становилась совершенно несносной...
— У тебя, в конце концов, как у любой женщины, есть испытанное средство. Заведи с кем-нибудь невинный флирт, — предложила мудрая Магда. — Вполне возможно, что мужская часть существа фюрера отреагирует на это должным образом... и ваши отношения в итоге укрепятся.
Ева на это обреченно вздохнула:
— Не с кем. С Кенненбергером, с Хансом?..
— А вот с этим мясником? — предложила Магда и кинула в спящего Мартина травинку. — Он непосредствен, как ребенок! Такой розовый, упругий...
Ева с сомнением осмотрела предложенную ей кандидатуру. Но здесь из-за скалы появился фюрер. Лицо его было сурово и решительно, будто он телепатически слышал все, о чем говорили женщины.
— Сговариваетесь? — заметил он. — Оппозиция, мятеж?..
На левой ладони его сидел еж. Бедное животное пыхтело и дрожало от ужаса.
Фюрер склонился над спящим Борманом, отодвинул с его липа фуражку и, недолго думая, посадил на его лицо ежа.
— Что?! — заорал Мартин, просыпаясь и хватаясь за пистолет. Еж со всех ног побежал в кусты.
Ади захохотал коротким истерическим смехом, на его глаза набежали слезы. Рассмеялись и женщины. Один лишь партайгеноссе не мог скрыть своего замешательства, пытался смеяться, чтобы поддержать общество, но не мог.
— Музыку хочу, — сказала вдруг Ева капризно.
— Не возражаю, Патшерль, не возражаю, — согласился Ади. — Вам известно, что опера чрезвычайно укрепляет духовную силу нации?
— Ненавижу оперу! — нагло заявила Ева. — Бр-р... Тошнит!

Здесь все как-то растерялись от этой наглости. Она же вытащила патефон из тележки Кенненбергера, поставила какую-то пластинку и крутанула ручку.
Зазвучал фокстрот. Ади побледнел и схватился за сердце.
— Шансонетка, — с болью прошептал он, — фекалии, отбросы дегенеративной культуры Запада...
— Хочу отбросы! — капризно отбрила его Ева. — Хочу и все!
Тело ее задергалось в такт музыке. Она схватила Магду и стала отплясывать с ней на поляне, высоко поднимая сцепленные с партнершей руки. Подошел раскрасневшийся от ловли бабочек Йозеф.
— Ведьмы, — доверительно объяснил ситуацию Ади. — шабаш на Лысой горе...
— Язычество... Великолепно! — улыбнулся доктор.
Бросил сачок на землю и в один прыжок преодолел расстояние между собою и танцующими. Ева отдала ему Магду, а сама подскочила к фюреру.
— Нет! — заорал тот. — Нет, нет и нет!!!
Но было поздно. Ева увлекла его в безумный танец, и фюрер сначала неохотно, но с каждым шагом все более расходясь, затанцевал вместе с ними.

Внезапно пластинка кончилась, оборвалась. Раздался шум и хрип последней бороздки. Но пары не могли остановиться и столь же темпераментно тряслись под тишину. Толстый Мартин обиженно дулся и пыхтел. Ему, наверное, было очень обидно, что молодость прошла и что его никто не пригласил в круг.
А снайпер в горах, наблюдая эту сцену через оптический прицел, восхищенно поднял большой палец вверх.

Часы в гостиной пробили пять часов дня. Усталые и разморенные, гости начали расходиться по своим комнатам, но Ева несколько замешкалась, потому что заметила в гостиной незнакомого высокого человека в черном костюме со стоячим накрахмаленным воротничком. Увидев пришедших, гость сделал несколько шагов навстречу Ади. Тот лениво ему кивнул, и Ева поняла, что они знакомы. Священник тут же, не сходя с места, начал что-то горячо говорить, фюрер опустился в деревянное кресло у стены и задумчиво уставился в окно.

Раздираемая любопытством, Ева стала раскладывать траву, собранную Ади на прогулке, пытаясь уловить предмет разговора.
— ...он ведь погибнет, — донеслось до ушей. — Кому нужна излишняя жестокость? Вы ведь не злой человек... Сердце ваше должно быть открыто добру...
Подошел Кенненбергер.
— Из этой травы следует составить гербарий, — распорядилась Ева. — Высушите и поместите в специальные коробочки. На латыни напишите названия трав и дату, когда растения собраны.
— Вы запомнили их названия? — осведомился Кенненбергер.
— Нет, — ответила Ева.
— Я тоже, — сознался мажордом.
— ...я понимаю всю сложность нашего положения на Восточном фронте, понимаю, что там решается судьба мира, судьба всей военной кампании и ваша собственная участь. Но вы должны знать как человек тонкий и образованный, что иногда одна жизнь спасенного человека стоит больше, чем выигранное сражение. И, может быть, нас всех вспомнят именно в связи с нею — со спасенной жизнью, а не в связи с взятым у противника городом...
Ади посмотрел на пастора своими круглыми, как у мыши, глазами. Чувствовалось, что его переполняют эмоции, но он сдержался, ничего не сказав.
— Тогда выбросите эту гадость прочь, коли забыли ее название, — заметила Ева, раздраженная тем, что Кенненбергер мешает подслушивать любопытный разговор.
— Я скормлю ее лошадям, — пообещал мажордом, сгреб траву под мышку и ушел.
— ...дезертирство, конечно, недопустимо. И оно должно наказываться. Но мальчик еще слишком мал... Я прошу вас помиловать его, потому что в лагере ему не выжить...
Гость замолчал. Ади смотрел на него в упор. На лбу вздулась и пульсировала жилка.
— Вы сколько раз в неделю ходите в церковь? — глухо спросил он.
— Каждый день. По нескольку раз...
— Сколько дивизий СС находится в моем распоряжении? — задал вопрос хозяин без видимой связи с контекстом разговора.
— Не имею понятия.
— Шесть, — сказал фюрер. — И ни один из этих солдат не ходит в церковь. А куда они идут, вы знаете?
Гость промолчал.
— На смерть, — сухо объяснил Ади. — Ваш племянник вместе с вами ходил в церковь. Но на смерть почему-то не пошел, хотя видел в церкви каждый день распятого Бога. Кто объяснит этот парадокс? Молиться распятому мертвецу и не хотеть умереть!..
— Ответ на это дает молодость, — попытался возразить пастор.
— Нет, — жестко отрубил фюрер. — Ответ на это дают личинки мухи. Гость нервно передернул плечами, когда услышал про мух. Он оглянулся и, вместо того чтоб следить за извилистой прихотливой мыслью хозяина, заинтересовался, а не подслушивают ли их. Ева сделала вид, что ничего не знает, взяла в руки тряпку и начала протирать большое зеркало.
— Сколько яиц откладывает муха? — спросил между тем Ади.
Пастор пожал плечами.
— Несколько миллионов, — сам ответил на свой вопрос фюрер. — Сколько яиц погибает?
Гость снова промолчал.
— Несколько миллионов. То есть все яйца, которые отложены, все погибли. До единого. Но мухи-то живы! Живы!.. Откуда, я вас спрашиваю?!
Пастор стоял, опустив голову, как школьник.
— А живы они потому, что это кому-то выгодно. Кто-то заботится об их маленькой жизни и продлевает ее вопреки всякой вероятности, вопреки яйцам и прочей чепухе! Вопреки науке, логике и разумению! Я не знаю, кто это. Может, Бог, а может, мировой закон, космические излучения, судьба, эволюция... Не знаю. Но то же самое происходит с человеком. Если природе нужно, чтобы этот конкретный человек жил, его ничто не уничтожит, ни Восточный фронт, ни Западный. А если он ничего не стоит, если это фитюлька, тряпка на эволюционной лестнице, то и сгинет, исчезнет без всякой моей помощи!.. Глаза у Ади вылезли и налились голубой водой. Ева от смущения начала напевать под нос какую-то веселую песенку.
Пастор опустил свою голову еще ниже. Пробормотал:
— Человеку свойственно питать иллюзии... И я здесь не исключение. Я довольно часто веду с вами разговоры в своем воображении. И каждый раз на что-то надеюсь. Вы ведь из католической семьи, и в некоторых ваших речах можно найти подобие духовности. Но на что мне надеяться, смешной я человек? Что я хочу услышать от того, кто не оставил от церкви камня на камне? Молодежи вы запрещаете бывать в храмах, старики боятся, тоже не ходят туда, священников сажаете и ведете за ними слежку. А я все рассказываю, все прошу вас о чем-то, будто вы Христос... Почему я так глуп?
— Христос был сыном римского легионера, и не надо у него ничего просить. Он умер и ничего вам не даст, — сказал Ади.
В голосе его послышалась усталость. После первых минут возбуждения фюрером начала овладевать апатия.
Ева тем временем случайно задела какую-то чашку и она, упав на пол, громко разбилась. Пастор вздрогнул от этого шума. Посмотрел на своего могущественного собеседника в кресле и вдруг испугался.
— Я, кажется, обидел вас... Я не хотел... Просто горе, которое я переживаю, отняло у меня остатки разума... Простите меня!
Ади на это устало махнул рукой.
— Я знаю... Все знаю. Если я выиграю, то все будут молиться на меня. А если проиграю, то любое ничтожество будет вытирать об меня ноги...
Он еще раз махнул рукой, давая понять, что разговор закончен. Пастор, поклонившись, попятился к выходу. Он как будто бы весь сломался, потерял ось... Ади, откинувшись в кресле, прикрыл глаза.
Ева хотела подойти к нему, погладить, успокоить, как шаловливого ребенка.
Уже и руку подняла... Но не смогла. Фюрер глубоко дышат, и она побоялась его разбудить.

Ева поднялась на второй этаж, отперла дверь и не раздеваясь, бросилась на свою постель. У ее изголовья находилось пустое кресло. Она посмотрела на него и прикрыла глаза. Подложила руки под голову, расслабилась...
Сон не пришел к ней, однако пришло полусонное, полуобморочное состояние, тягучее и сладкое, когда реальность растворяется в собственных мыслях и забытье становится уютным и мягким, как материнское лоно.
— Сколько я тебя просила, чтобы ты хоть что-нибудь написал моим родителям, — пробормотала Ева самой себе. — Они же очень волнуются... Я для них ослушница, отрезанный ломоть... Хоть несколько слов, как ты меня любишь, или просто так... что у нас все хорошо. И что ты меня не бросишь никогда...
Патшерль разомкнула тяжелые веки и еще раз посмотрела на кресло. Оно оставалось таким же пустым.
— Ты, наверное, вообще не помнишь, как их зовут, а спросить меня стесняешься, чтобы не обидеть... Потому им и не пишешь. Фриц и Франциска... это очень просто, сразу запоминается... Но ведь можно даже и не писать имен. Просто «мама и папа»... Сентиментально, пошло?.. Наверное. Ты всегда боялся пошлости и на этом пути становился жестоким.
Ева положила руку на глаза, чтобы солнечный свет не мешал ей.
— Нашей малышке Уши исполнился годик... Она осталась в Дрездене, окруженная заботами нянек... Ты не скупишься в средствах, спасибо. Ни я, ни она ни в чем не нуждаемся. Но страшно представить, что ребенок всю жизнь не будет знать, кто его отец... Неужели тебе никогда не хотелось ее увидеть? Поцеловать ее розовенькое тельце, потрогать мягкие пальчики, похожие на вату детских игрушек... А может быть, тебе этого ничего не надо? Может, сердце твое очерствело в борьбе, чувства погасли... Может быть, ты вообще урод?.. — высказала она тревожную мысль.

Сама вздрогнула и пробудилась от нее. Напротив сидел фюрер. Собственной персоной. Весь серый, как вызванное из небытия привидение. В сером френче. Голова его откинулась на спинку кресла. Глаза были круглыми и грозными.
Наяву ли это, снится ли ей, или он в самом деле вошел в комнату через балкон?
Ева зажала свои глаза ладонями, как это делают маленькие дети, когда пугаются. Почувствовала, как Ади склонился над ней. Сквозь прорезь между пальцами увидала, что он внимательно рассматривает ногти на ногах, рассматривает почти в упор.
— Знаешь, что сказал мой папа в 1929 году, когда мы с тобой познакомились в фотоателье, помнишь?.. Я работала там бухгалтершей... «Этот молодой человек — полнейшее ничтожество». Вот что он сказал. И жестоко ошибся. Ты утер нос не только ему, но и миллионам обывателей. Но если даже и ничтожество, так что? Разве это что-нибудь изменило в наших отношениях, в моих чувствах к тебе? Я люблю тебя со всеми твоими слабостями, со всем ничтожеством... Пожалуйста, будь ничтожным...
Призрак, склонившийся над ней, вытащил из нагрудного кармана френча очки, напялил их на нос и продолжил внимательный осмотр ее тела. Потом сделал требовательный жест, и Ева перевернулась на живот.
— Я даже хотела изменить тебе. Пару раз! — страшно шепнула она. — Понимаю, что это гадко. Сама себя проклинаю. И каюсь... Один раз с твоим фотографом, а второй — с совершенно незнакомым мне человеком на железнодорожном вокзале. Он так смотрел на меня... От одного его взгляда мне стало тепло внутри... Прости. Я, конечно, скверная... И враждебные мысли меня посещают. Раздражение к тебе. Даже ненависть... И еще на мне страшный грех... Я однажды перерезала кабель у твоего оперативного телефона, потому что приревновала тебя к нему. Ты, по-моему, тогда проиграл какое-то сражение. Или что-то вроде того...
Призрак снял очки и глубоко задумался.
— Я просто хочу сказать тебе, что устала скрывать свою любовь. Я не выдержу этого напряжения! Я что-нибудь совершу. Может, тебе лучше убить меня? — сказала Ева в подушку. — Никто не узнает. А родителям моим сообщат, что я погибла, выполняя гражданский долг...
Ева открыла глаза. Кресло перед ней было пустым. Призрак фюрера исчез.

Умелые руки быстро и точно зарядили пленку в проекционный аппарат. Специальным рычагом раскрутили грейферный механизм и запустили мотор. Зазвучала торжественная музыка. Раздался шум авиационных моторов, и разрывы бомб потрясли маленький кинозал.
Ева не находилась в креслах вместе с гостями. Она была за черной драпировкой экрана и внимательно наблюдала сквозь небольшое отверстие за реакциями фюрера.
Над головой ее бледно светилась изнанка фильма с другой стороны экрана. Сам фильм ее ни в малейшей степени не интересовал. Ее, как всегда, интересовал лишь Ади. Его чувства, настроения и мысли.
Лучи проекционного аппарата, отражаясь от простыни экрана, падали на лицо фюрера. Ева даже замечала на нем тени бомб и победоносных пожаров.
Поначалу Ади был скучен и слегка раздражен. Военный марш и стук сапог тысяч солдат вызвал его ироническую гримасу. Но моторы танков несколько успокоили. А шум авиации даже слегка приободрил. Рот его тихонько открылся, и в глазах блеснула влага.
На патетическом музыкальном эпилоге зевнул. Тут же, спохватившись, заерзал, глядя по сторонам и подозревая, что его реакцию заметили товарищи.
Вдруг грянула оперетта. Раздался смех и шорох юбок. Ева задрала голову и увидала над собой исподнее гигантских пейзанок. Она поняла, что это, по-видимому, начался второй фильм, и снова стала наблюдать за лицом Ади.
Тот тем временем очищал свой нос краем платка. Заглянул в платок, рассматривая добытое. По-видимому, удовлетворенный, аккуратно сложил его и сунул в нагрудный карман френча.
Еве надоело наблюдать за всем этим, и она тихонько вышла через маленькую дверь, расположенную за экраном.
Прошла на улицу. На западе догорала бархатная полоска заката. Двор был освещен яркими фонарями.
Ева направилась к забору и, надев специально приготовленные резиновые перчатки, нарвала крапивы.
Возвратившись в гостиную, она нашла там скучающую Магду.
— На всякий случай... — и Ева поставила крапиву в вазу.
Подруга понимающе кивнула.
— Я не выдержала, — сообщила она, скорчив гримасу. — ужасно разболелась голова от этой кинохроники. У тебя есть что-нибудь от головной боли?
— Есть, — сказала Ева.
Из своей сумочки она вытащила пистолет и на тарелке подала его Магде.
— Убери эту гадость!.. — испугалась бедная женщина.
— Ладно, приму сама, — смиренно согласилась Ева, забрала пистолет назад и бросила его в сумочку.
— Ты чего бесишься? — враждебно спросила Магда. — Думаешь, у других нет поводов беситься? У меня, например?
— Ха... Ха... — демонически произнесла Патшерль. — Несчастная, забитая девочка...
— Несчастная, — жестко подтвердила Магда, — ты, во всяком случае, не знаешь, что это такое — любить по необходимости... — Она порывисто налила себе в бокал минеральной воды, но все же не смогла сдержаться и добавила: — Посредственный журналист... Писатель-неудачник... Хорошо, что нашелся гений, который тащит его на себе... Если бы не семья и интересы нации, мы бы уже давно расплевались.
— Да гения тоже любить... Я скажу тебе... Все равно что любить солнце или луну, — произнесла Ева.

Заскрипели половицы. В гостиную вошли фюрер с разомлевшими после просмотра Мартином и Йозефом. Позади них шел молчаливый Пикер. Как и подобает к вечеру, фюрер был одет в безукоризненный черный фрак. Элегантный и свежий, Ади напоминал персонажа из журнала мод, которые так любила смотреть Ева.
— О-о! Душица!.. — обрадовался он, увидев в вазе крапиву.
— Великолепное кино! — поделился Йозеф впечатлениями от просмотра и нетерпеливо поддел вилкой салат. — Потрясающие съемки!..
Мартин кивнул головой, соглашаясь.
— Жуткая галиматья, — выразил свое мнение Ади, — в жизни не видал более тошнотворного зрелища.
— Действительно... — пробормотал Йозеф. — Какое-то сырое... несложившееся произведение.
— Когда еще ехали танки... было не так скучно. Но второе кино... Это же хлам! — сказал фюрер. — Если сценарист не может или не хочет, если оператор валяет дурака и свистит, если режиссер занят самовыражением, а у звукооператора ничего не слышно, то что нам делать с таким кино? Расшаркиваться перед ним? Говорить, какие это таланты, в следующий раз они снимут лучше, так, что ли?.. — он сделал паузу, ожидая, что ему возразят. — Нет! С таким кино мы не можем согласиться. И лучше его смыть.
— Съемочную группу — в Освенцим, — просто сказала Ева, глядя на Ади наивными детскими глазами.
— Куда? — не понял фюрер. — Осве... где это? — спросил он у Мартина.
— Нигде, — ответил тот, — такого нету.
— А если нету, то почему она говорит?
— Мало ли, что может сказать женщина, пусть даже и обворожительная, — кашлянул Мартин в кулак.
— Это правильно, — согласился Ади, улыбнувшись, — точное замечание. Если, скажем, все красавицы с картин старинных мастеров начнут трещать, как сороки, что тогда будет? Джоконда, например? От Леонардо просто не останется ничего... Так что вас, Патшерль, мы предупредили. Кушайте лучше лакомые кусочки, а все разговоры, философию, политологию и прочую гуманитарность мужчины возьмут на себя... Присаживайтесь к столу, прошу вас...
Ади сделал рукой широкий жест. Магда, как и прежде, села вместе с ним, но Ева не последовала ее примеру. Она демонстративно расположилась рядом с Мартином, оставив одно из мест с фюрером незанятым.
— Разрешите мне поухаживать за вами, партайгеноссе — пропела она тихонечко, — а то вы какой-то одинокий...
— Почему это? — вздрогнул тот.
— Я имею в виду, в интеллектуальном смысле... В интеллектуальном! — пояснила свою мысль Ева.
И начала накладывать Мартину салат, оставшийся от обеда.
— Может быть, кто-то хочет что-нибудь... трупное? — машинально пошутил фюрер, внимательно наблюдая за поведением Евы.
— Трупного чая, например? — опередила его Патшерль. — Нет, мой фюрер, никто не хочет! Можно говорить о чем-нибудь другом...
— Я голоден, как зверь, — с улыбкой сказал Йозеф, пытаясь скрасить поведение Евы своим монологом. — В провинции всегда хочется есть, а в городе всегда хочется работать. Если можно было бы соединить эти две потребности в одном месте, то явился бы гармоничный человек.
— Он и явится вскоре, — пообещал Ади, — он уже среди нас... Уставился в тарелку, собираясь с мыслями.
— Да... Он здесь, — согласилась Магда, со значением глядя на Еву.
— Рядом, — пропела та, внимательно рассматривая Мартина, очевидно, и подразумевая в нем нового человека.
— А почему этот новый человек находится здесь, среди нас? — задал вопрос фюрер. — Не в какой-нибудь Норвегии или Финляндии... Кто скажет?
— Расовые причины, мой фюрер? — предположил Йозеф, доказывая тем самым, что он не зря является главным идеологом.
— Нет, — жестко отрубил Ади.
— Пишите! — приказал Мартин Пикеру.
— Дело в климате, во-первых, и в движении, во вторых, — сказал Ади. — Вы когда-нибудь задавали себе вопрос, почему среди финнов так много сумасшедших и почему у чехов кончики усов всегда смотрят вниз?
Здесь все отрицательно замотали головами, как бы наперед открещиваясь от возможности столь сложных вопросов. Ева сделала намеренно восторженное лицо, приготовившись слушать, а сама тихонько положила руку на колено Мартина.
— А я задавал, я задавал... — пробормотал фюрер, и в голосе его послышался надрыв. — Ночами не спал от этих вопросов, еще в юные годы трепетал, предчувствуя открытия... Эти бессонные ночи детского счастья, эта свежесть организма, не обремененного ответственностью за судьбы мира... Эти перлы, этот восторг!..
Карандаш в руке секретаря Пикера треснул и сломался.
— У вас есть другой карандаш? — люто прошептал Мартин, убирая со своего колена руку Евы.
Тот потупил глаза...
— Я вас за это... Я вас съем! — партайгеноссе побагровел, как комар после укуса.
— Не могу... Не могу я работать в такой обстановке, — вдруг тоненько пробормотал секретарь.
И это были первые слова, сказанные им за весь день.

— Финны сумасшедшие оттого, что у них все время зима и северное сияние, — отрубил Ади, — все северные народы безумны именно от этого. Снег излучает тоску. Тоску...
Лицо его помутнело. У сидевших за столом создалось впечатление, что фюрер сейчас завоет.
— У чехов же усы растут книзу оттого, что они произошли от монголов... Но немцам повезло, сильно повезло. Северное сияние их не коснулось, а монголы прошли стороной. Теплый климат был колыбелью древних германцев. Он благоприятен для биологических мутаций, он высвобождает скрытые силы у человека!.. Но любые мутации — просто дрянь, детская забава, если нет движения... Нет плетки, которая заставляет народ двигаться! — и здесь Ади махнул невидимым кнутом. — Любой народ в своих национальных границах подобен стоячей воде. Он загнивает, покрывается плесенью, илом и водорослями. Такой воды не попьешь. Такой водой не умоешься. Даже лодка застрянет, а субмарина пойдет ко дну... Только движение заставляет народ омолаживаться, выдвигать на передовые позиции самых нахальных, дерзких и умных! Ломка национальных границ подобна весеннему половодью. Река разливается и течет, как ей заблагорассудится. Народы идут и сами не знают куда... С Запада на Восток и с Востока на Запад. Образуется протока. Вода очищается и становится родниковой. Цель этого движения не важна сама по себе. Какая у движения может быть цель? Только само движение. Какая у реки цель? Течь. Учтите, что творение еще не завершено! Вода не очистилась. Она только начинает очищаться...
Фюрер прервался, потому что и сам обессилел от своего монолога.
— О чем это я говорил?.. — спросил он вдруг после паузы.
— Вы говорили о новом человеке, — подсказал Йозеф. неожиданно став серьезным.
— Не только. Я говорил о войне, — выдохнул Ади, уставившись в даль. — И не жалуйтесь друг другу после этого, что вам не ясны ее цели...

Где-то в темноте завыла собака. Ощущая важность произнесенного монолога, никто даже не решался жевать.
— Конечно, этому движению, совершенно бессмысленному с точки зрения обывателя, многое мешает, — сказал фюрер. — Мешают клерикалы, международное еврейство, всякого рода экзальтированные барышни... Разве клерикалу объяснишь, что такое естественный отбор? Дарвина он не читал, а если и читал, то не понял. Начнет толковать про Христа, про жертву... А ведь Христос был ариец, только его охмурили все эти фарисеи и заставили умирать за изначально проигрышное дело, за каких-то калек... А я не буду умирать за калек. Я сделаю нового человека, а потом уже и умру. А клерикалам скажу: «Вот вы и помирайте. Ведь по вашему учению выходит, что умирать выгодно молодым, потому что грехов на человеке меньше и легче тогда попасть в рай». Логично? Логично. Но почему же все они держатся за свою жизнь? Ведь ни один клерикал не хочет умереть, а пыхтит до шестидесяти, до семидесяти лет... Семидесятилетний клерикал, куда это годится?.. С этим нужно что-то делать. С этим мы, конечно, будем кончать. И покончим в самое ближайшее время...
Ади схватился за свои виски и начал их массировать.
— Конечно, клерикал не поймет этого великого движения воды... И жидовин не уразумеет, что любой катаклизм, пусть даже такой искусственный, как война, лишь ускоряет отбор и становление видов. А барышня не вместит в свои слабые мозги, что мы лишь помогаем природе в эволюции, не более. Разрываем берега, взламываем дамбы, взрываем плотины, чтобы вода текла и текла... Текла и текла...
— А если все утечет и ничего не останется? — наивно спросила Ева.
— Не утечет, — ворчливо обрубил ее Ади, — утечет уродство, а останется красота. После этой войны будут созданы величайшие произведения искусства. Своей эстетикой нынешняя война намного превосходит войну прошлую. Конечно, уродство, дегенератизм, всякого рода педерастические выверты от философии не выдержат этой конкурентной борьбы и падут. И если кто-то из нас, предположим, окажется вдруг в числе павших, то туда ему и дорога, туда и дорога...
— Я этого не понимаю, — возразила Ева, зевнув, — и Мартин тоже... Только признаться боится.
— Я? Все понимаю, все, — смутился партайгеноссе.
— А от вас никто и не требует понимать, — заметил фюрер. — Разве от женщины мы требуем понимания?..
— Нет, мой фюрер, — улыбнулся со значением Йозеф, промокая губы салфеткой.
— Ни нация, ни партия, ни ее вожди ничего такого от женщины не требуют. Понимание — компетенция исключительно мужчины и только его, — глаза у Ади налились неуступчивой сталью. — Чем женщина глупее, тем она выразительнее. Не случайно жены великих людей были сплошь идиотки. Чего стоит, например, супруга Моцарта... Набитая дура, не правда ли?
— Интересно... Очень интересно, — согласилась Ева.
— Но ведь ее идиотизм, ее непроходимая дурь лишь оттеняли достоинства великого мужа. Наполеон же, напротив, сильно проиграл, что связался в свое время с Жозефиной, которая своими силлогизмами заставляла видеть именно в себе залог успехов Бонапарта... Но я вам скажу по секрету, — здесь фюрер понизил голос, — великий человек вообще не должен жениться. Потому что он принадлежит всем без исключения. Как воздух. Как солнце. Его величие, в основном, воспевают женщины... Такова уж женская природа, которая не может существовать без зависимости... И если с великим рядом оказывается постоянная подруга, то является ревность, зависть. Экзальтированные дамы начинают злиться. Многие спрашивают: «А в самом ли деле он велик, если связался с такой? Не обознались ли мы?» И сам собою образовывается ответ: «Обознались. Он не велик...» Такая вот дилемма, такой тупик. Что здесь поделать? Мне, например?..
Фюрер пожал плечами.
— Только одно. Нести бремя обожания. И не обижать дам постоянной привязанностью, я так считаю.
— Вы не обидите. Солнце на это не способно, — сладко сказала Ева, — извините, господа. Я что-то устала за сегодня... Спокойной вам ночи!
Она встала из-за стола и поклонилась всем.
— Наша хозяйка... Сама простота и смирение, — пробормотал Йозеф, провожая ее удивленным взглядом.
— Что... Не повезло тебе с женой? — вдруг спросила его Магда.
— А ты-то здесь при чем? — искренно не понял Геббельс.
— По-моему, мне тоже пора на покой, — произнес фюрер удовлетворенно, — завтра рано вставать, нужно выспаться... Всем доброй ночи!
Он поднял правую руку, согнув в локте. И все ответили ему тем же приветствием.
Медленно пошел по лестнице на второй этаж, слегка склонив голову вперед и этим подчеркивая свою сутулость.
— А не выпить ли нам вина? — с облегчением спросил Мартин.
Ему стало радостно оттого, что теперь они были одни, без присмотра. Не надо ничего записывать и конспектировать.


Ади вошел в спальню, зажег лампу на ночном столике и начал выворачивать сцепленные в ладонях руки, разминая суставы и что-то бормоча под нос. Он все еще не мог успокоиться после разговора, что-то дополнял к нему, с чем-то не соглашался и что-то оспаривал. Как будто с огня убрали кипевший чайник, поставили его в холодное место, а он все еще фыркает, все пузырится и крякает.
Вдруг Ади ощутил, что в углу спальни кто-то прячется, кто-то затаился и не сводит с фюрера глаз. Чтобы получше разглядеть незваного гостя, Ади напялил на нос очки...
Это была Ева, которая, как-то странно сжавшись, держала перед собою пистолет на вытянутых руках. Его дуло было направлено фюреру прямо в сердце.
Ади снял очки, потому что удостоверился и опознал гостью. Закусил дужку краем рта... Задумался.
Ее руки дрожали, и пистолет ходил снизу вверх, как поплавок на воде.
— Бабушка Гитлер... — сказал вдруг Ади трескучим голосом. — Дедушка Гитлер... Папа Гитлер, мама Гитлер... — губы фюрера исказила брезгливая усмешка. — Дочка Гитлер... — с особенным чувством произнес он. — Доченька, дочура... Тютюша!.. Ведь Тютюша? — спросил он Еву требовательно.
Ее пистолет поплыл куда-то вбок, и Еве стоило гигантских сил, чтобы снова вывести его напрямую к фюреру.
— Тютюша, — сказал Ади, — сынок Гитлер... Сынуля!.. Лапа, бутуз... И все Гитлеры! — горько добавил он. — Целая семейка Гитлеров!.. Все смердят, храпят и рыгают, сидя за одним столом... Рыгают!.. — правая рука его сжалась в кулак. — Стоят в очереди в нужник. Чешутся. Ковыряются в зубах и носу... Спокойствия захотелось? — страшно спросил он. — Уюта? Плюшевых кресел? Семейного бульона? Супружеских трусов?!
Плечи Евы передернул озноб.
— Чтобы бюргер жирел и разлагался от жира, а его половина брюхатела каждый год, как последняя сука?!
Ади задергался. Изо рта его полетели слюни.
— Чтобы по вечерам все пили чай, по воскресеньям ходили в церковь, а потом сосали пиво под деревом и жрали сосиски?! Сосиски!.. — с отвращением выдохнул он. — В натуральной слепой кишке! С жиром и специями внутри! С сыром! Вы подумайте, с сыром... — простонал Ади, изнемогая от подобной перспективы. — Чтобы каждые четыре года они выбирали бы какого-нибудь жидовина себе в начальники, а он бы разворовывал казну! Напивался бы в дым на дипломатических приемах! И заражал бы сифилисом их дочерей!.. Сифилиса? Сифилиса хотите?
Он клокотал, как вулкан.
— Не будет вам спокойствия! Не будет семейного бульона!.. Не будет супружеских трусов! И сифилиса не будет! А будет плетка! Вам, сволочам, будет плетка! — Ади уже махал этой невидимой плеткой, и на стене ходили огромные тени. — Я не дам вам покоя! А буду стегать и стегать! Тридцать лет... Сорок лет! Пока вы из скотины не превратитесь в людей... А ну, пошли! Вперед и не разговаривать! Потому что небо уже близко! Небо близко!
И здесь Ева не выдержала.
— А-а-а!! — истошно закричала она и, вместо того чтобы выстрелить, бросила в фюрера пистолет.
Бросила удачно. Бросила наповал. Как в свое время пастушок Давид угодил в голову силача Голиафа. Пистолет попал фюреру в лоб и опрокинул его на ковер. Ева набросилась на распластанное перед ней тело, в исступлении начала топтать его ногами.
Ади все же выскользнул из-под ее каблуков, вывалился в оконную дверь, побежал по балкону, хромая и оступаясь. Фалды его фрака развевались, как крылья. Ева пустилась следом, схватив в руки лампу-ночник со столика и потрясая ею, как булавой.
На улице светила луна. Веселые звезды равнодушно мигали в густом воздухе.

...Она настигла его в своей спальне, свалила на пол и уселась на фюрера, как на дикого жеребца, которому требуется узда.
Он застонал, изнемогая под тяжестью этого здорового неуемного тела. Ева закричала. Закатила глаза и стала похожа на одержимую. Быстро и резко задвигала бедрами. Из края губ ее скатилась длинная слюна, упала на белоснежную рубашку фюрера. Он в это время хрипел и плакал от восторга...
Оба забились в конвульсиях, став похожими на некое единое существо, моллюска, который невесть каким образом оказался в спальне. Ева заплакала.
В глазах ее потемнело. Луна погасла, и они оба провалились в темноту, как прыгнули в омут.

Наутро Ева очнулась в своей кровати одетой, в измятом и порванном платье. Она лежала поверх одеяла, и кровать оказалась даже неразобранной. Надоедливо и нудно звонил телефон.
— Да! — хрипло сказала Ева, сорвав трубку.
— Спуститесь во двор. Фюрер уезжает!..
Раздались короткие гудки.

...Боже мой! Как она могла проспать? Фюрер уезжает! Уже уезжает... Так быстро. Сколько же сейчас времени?
Она сорвала с себя дырявый наряд. Наскоро залезла в первое попавшееся платье и, выбежав из спальни, стала спускаться вниз, на ходу расчесывая слипшиеся волосы.
На улице стоял туман. Было сыро.
Прислуга выстроилась у стены дома, и фюрер уже обходил ее, прощаясь. Еве показалось, что она видит на лице его синяк.
В черных машинах, стоявших поодаль, уже работали моторы.
— Что же, Ханс, прощайте... Не знаю, свидимся ли еще... Возраст. Перемены... А если встретимся, то, может, и не узнаем друг друга...
Ади был спокоен и философичен. В плаще до пят он напоминал доброго пастора. Мягко, понимающе улыбался, заглядывая в глаза. В нескольких шагах от него стояли Мартин и Йозеф с Магдой.
Старый слуга смахнул слезу.
— Следите за ним, Лизи, — попросил служанку фюрер. — Старикам нужна ласка. Простая человеческая забота и тепло... Я счастлив, что у Ханса все это есть в вашем лице...
Лизи, не выдержав, припала к его руке и крепко поцеловала... Плечи ее затряслись.
— Не надо! Что вы?.. Это я должен вас благодарить... — и Ади, не выдержав, крепко обнял служанку за плечи.
— Кенненбергер... Кенненбергер!.. — сказал Ади. — Старый рубака... Мой боевой товарищ... Так держать! Только вперед! И только вместе! С песней и шнапсом! До полной победы!..
Мажордом щелкнул каблуками и выбросил руку в партийном приветствии.
— А вы, вы... — пробормотал Ади, подходя к Еве. Их глаза встретились.
Ади взял ее руки в свои...
— Самая хрупкая вещь на свете — красота, — прошептал он. — Но что сравнится с силой этой самой хрупкой вещи? Пока вы живете на свете, буду жив и я...
Он отошел, низко наклонив голову, чтобы никто не обнаружил его чувств. Спросил:
— А где эти?.. Щенки?!
— Чума, мой фюрер, — доложил Мартин, не растерявшись. — Будто косой покосила!
И глаза его налились правдой, покраснели, даже выдвинулись из орбит.
— А-а... Костлявая, — сказал фюрер сам себе.
Замялся. Пошевелил губами, о чем-то про себя размышляя.
— Чумы скоро не будет, — сообщил он. — Мы победим смерть... Вытер слезу платком. Бросил коротко и властно:
— Едем!..
Едем! Едут... Через минуту их здесь не будет!..
— Ева...
— Прощайте, Магда...
Женщины пожали друг другу руки.
И Магда вдруг в голос зарыдала, не скрывая своих чувств. Зарыдала в какой-то истерике, совершенно непонятной и немотивированной. Наверное, это был нервный срыв. Даже Йозеф испугался. Оставив свою обычную веселость, он оттащил супругу от Евы. И Мартин равнодушно выбросил руку, прощаясь со всеми.
Хлопнули двери трех автомобилей. Медленно открылся шлагбаум, и черные машины начали спускаться с горы по ленточному шоссе. Вниз, в туман невидимой долины.
И пропали. Как в воду канули.

Ева сидела на корточках, обхватив бедра руками, как сидят дети, когда у них болит живот. Сидела во дворе, тупо и угрюмо уставившись в землю.
Мимо Ханс и Лизи пронесли объедки в большой корзине и потащили их к мусорному баку, который находился у забора. Промелькнули сапоги Кенненбергера, остановились рядом.
— Вам плохо, фрейлейн Ева?..
Она, ничего не ответив, резко встала. Засвистела какую-то невразумительную песенку.
Нашла свой велосипед, который стоял у административной пристройки. Вскочила на него, нажала на педали.
Проехала пропускной пункт. И понеслась дальше под уклон, не тормозя и все больше увеличивая скорость. Как падает камень, который не может никуда свернуть.
Туман поднимался все выше, оголяя пространство долины.
Съехав с шоссе на проселок, Ева все-таки брякнулась со всего маху о землю, потому что неслась на большой скорости и какая-то кочка вывернула ей руль. Ушиблась. Но отчаяние не давало ей раскиснуть. Она пнула велосипед ногой, и он жалобно звякнул под ее каблуком. Бросила его, как безнадежно раненного бойца. Пешком добралась до озера.
Оно лежало по-прежнему холодным и прекрасным, как красота в понимании Ади.
Ева догадывалась, что со всех сторон за ней наблюдают окуляры. Но решила не стесняться своих чувств. Согнула руку в локте и сделала неприличный жест. Сделала гордо и демонстративно, как в театре. Разделась догола. Медленно вошла в ледяную воду. Проплыла несколько метров. Задержав дыхание, нырнула.
На глубине озеро было абсолютно черным. Ни рыб, ни водорослей. Ничего.

Сценарий иллюстрирован фотографиями Е. Таран

3 February 2009

Секс, ложь и видео / Sex, Lies, and Videotape (1989) часть 2

Фильм в журнале
Искусство кино, № 7 1992

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

окончание; начало

28

Квартира Синтии Бишоп. День.
Синтия и Джон занимаются любовью.
С и н т и я (обращаясь к Грэму, голос с кассеты). Джон больше не трахается с Анной.
Г р э м (голос на кассете). Это он тебе сказал?
С и н т и я (голос на кассете). Без слов ясно.
У Синтии оргазм. Она сползает с Джона обливаясь потом.
Д ж о н. Господи Иисусе. Ты сегодня просто бешеная.
Синтия улыбается.
С и н т и я. Да. А теперь можешь идти.

Д о к т о р (голос за кадром). Я не смогу вам помочь, если вы не будете разговаривать со мной.
Оба молчат.

Джон начинает одеваться. Синтия лежит в постели, глаза закрыты, лицо безмятежно.

А н н а (голос за кадром). Я ненавижу свою сестру.

29

Кабинет врача. День.
Д о к т о р. Почему?
А н н а (бессвязно). Потому что она только и думает о парнях, за которыми увивается,— и я ненавижу ее, она поганенькая шлюшка — я так считала в школе и так считаю теперь. И почему люди придают такое значение сексу — тоже мне важность?! То есть у меня с этим все в порядке, но я не понимаю, когда люди теряют контроль и секс начинает доминировать, почему они допускают это?

30

Дом Джона и Анны Милани. Ночь.
Анна с открытыми глазами лежит в кровати возле Джона, который мирно спит.
Д о к т о р (голос за кадром). На свете много такого — и плохого и хорошего,— что может приобрести основополагающее значение в вашей жизни: религия, жадность, филантропия, наркотики.
А н н а (голос за кадром). Я знаю, но это... У меня такое чувство, что все до единого мои знакомые помешались на сексе.
Анна смотрит на Джона. Она медленно под простыней протягивает руку и берет его за пенис. Не просыпаясь, Джон поворачивается к ней спиной. Она снова обращает взгляд к потолку.
А н н а (голос за кадром). Кроме Джона, по-моему.

31

Дом Джона и Анны Милани. День.
Анна говорит с Синтией по телефону. Вид у Анны очень мрачный.

С и н т и я. Он только задавал мне вопросы.
А н н а. Вопросы какого рода?
С и н т и я. Вопросы о сексе.
А н н а. Ну, например?
С и н т и я. А если, например, я не хочу тебе отвечать?
А н н а. Значит, ты позволяешь совершенно чужому человеку задавать вопросы о твоей сексуальной жизни и записывать твои ответы на пленку, а родной сестре говорить не хочешь?
С и н т и я. Совершенно верно.
А н н а. Он просил тебя раздеться?
С и н т и я. Просил ли он меня раздеться? Нет, не просил.
А н н а. Но ты же разделась.
С и н т и я. Разделась.
А н н а (пораженная). Синтия!
С и н т и я. Что?!
А н н а. Зачем ты это сделала?
С и н т и я. Потому что мне хотелось.
А н н а. Но почему тебе хотелось?
С и н т и я. Мне хотелось, чтоб он посмотрел на меня.
А н н а. Синтия, кто может знать, куда попадет эта кассета. Он может ее... по какому-нибудь спутнику или еще что. Какой-нибудь старый извращенец из Южной Америки будет смаковать запись.
С и н т и я. Ничего подобного он не сделает.
А н н а. Ты не можешь быть абсолютно уверена.
С и н т и я. Теперь все равно слишком поздно, так ведь?
А н н а. Он тебя трогал?
С и н т и я. Нет. А я — трогала.
А н н а. Его?
С и н т и я. Нет, себя.
А н н а. Погоди... Ты хочешь сказать... ты говоришь... на его глазах.
С и н т и я. Да, Анна, на его глазах.
А н н а (серьезно). Ты влипла.
С и н т и я (смеется). Тебя послушать - в точности мама. О чем ты?
А н н а (в бешенстве). Я не верю, что ты это сделала!
С и н т и я. Почему?
А н н а. Я не могла бы этого сделать даже у Джона на глазах.
С и н т и я. Да ты вообще не могла бы этого сделать, и точка.
А н н а. Ты знаешь, о чем я говорю, ведь ты толком даже не знаешь его!
С и н т и я. А мне казалось, что знаю.
А н н а. Это не одно и то же. Ему и доверять-то нельзя, он... извращенец.
С и н т и я. Он безвреден. Он просто сидит и смотрит записи. Что тут особенного?
А н н а. Так у него целый каталог баб, щупающих себе всякие места? И тебя это не поражает?
С и н т и я. Нет. И я не уверена, что все они делали то, что делала я.
А н н а. Ты влипла по-крупному.
С и н т и я. Анна, я не понимаю, почему это так тебя пугает. Не ты же это сделала, а я, и если это не беспокоит меня, тебе-то что до этого?
А н н а. Я не хочу ничего обсуждать.
С и н т и я. Тогда чего ради ты меня расспрашиваешь?

32

Бар. День.
Синтия подает пиво некоему Дуду. Он кладет деньги на стойку и смотрит на нее.
Д у д (подражая Марлону Брандо). Ты — убийца?
С и н т и я. Простите?
Д у д (всё еще в манере Брандо). Ты мальчик на посылках, посланный бакалейщиком за... оплатить счет.

Анна входит в бар с пакетом в руках.
Д у д (Синтии). Да очнись же ты — это же Брандо, Брандо!
С и н т и я. Блеск. Но вы должны меня извинить.
Синтия передвигается вдоль стойки навстречу Анне.
А н н а. Жаль, что у тебя нет автоответчика.
С и н т и я. Тут тоже есть телефон.
Анна. Он вечно занят.
Анна вынимает из пакета прелестный сарафан.
А н н а. Ну — вот.
С и н т и я. Что это?
А н н а. Сарафан.
С и н т и я. Похож на скатерть.
А н н а. Ничего подобного.
С и н т и я. И на что ей сарафан? У нее на плечах веснушки и вены варикозные.
А н н а. Рано или поздно и у тебя так будет.
С и н т и я. Да, и тогда мне не придет в голову расхаживать в сарафане.
В баре звонит телефон.
А н н а. Я только хотела...
С и н т и я. Да погоди ты.
Синтия проходит в другой конец бара к аппарату. Дуд наблюдает за ней. Потом поворачивается к Анне, глядя на нее оценивающим взглядом. Он из тех, кто времени даром не теряет.
Д у д. Славное платьице.
Анна хранит молчание.
Д у д. Хочешь послушать, как я копирую Уолтера Маттау? Тебе понравится. (Под Маттау.) «Феееликс, ты что, дурноооооой?» (Нормальным голосом.) Здорово, да?

Синтия берет трубку.
С и н т и я. Алё.
Д ж о н. Синтия, это Джон.
С и н т и я. Ох и вовремя же ты. Твоя жена здесь, позвать?
Д ж о н. Она там? Что она там делает?
С и н т и я. Пришла показать подарок, который мы с ней покупаем для твоей тещи.
Д ж о н. А-а. Когда я тебя увижу?
С и н т и я. Не знаю. Я не уверена, что мне удастся воспроизвести ту степень страсти, что я продемонстрировала в прошлый раз.
Д ж о н. Отчего бы не попытаться?
С и н т и я. Боюсь, моей сестре это не придется по нраву.
Д ж о н. Ты хочешь, чтобы я тебе больше не звонил?
С и н т и я. Слушай, я тебе сама позвоню, хорошо?
Синтия вешает трубку и возвращается к Анне.
С и н т и я. Так каков мой вклад в сарафан?
А н н а. Тридцать два доллара.
Синтия вынимает тридцать пять долларов из кармана джинсов и наблюдает за тем, как Анна убирает деньги.
С и н т и я. И не беспокойся ты о платье. Уверена, оно ей понравится.
Д у д (Анне и Синтии). Эй! А как насчет Тома Брока? Никто его не может скопировать. (Под Тома Брока.) «В Иране сегодня...» [...]

34

Квартира Грэма. День. Грэм читает книгу. В дверь стучат.
Г р э м. Не заперто.
Синтия входит с весьма решительным видом.
Г р э м. Привет.
С и н т и я. Приветик.
Грэм откладывает книгу. Минуту всматривается в девушку, а затем затягивается сигаретой.
С и н т и я. Слушай, лучше уж я сразу перейду к делу и объясню, зачем сюда пожаловала, ладно?
Г р э м. Ладно.
С и н т и я. Я хочу сделать еще одну запись.
Грэм размышляет с минуту.
Г р э м. Нет.
С и н т и я. Нет? Ну, одну-единственную?
Г р э м. Я никого не снимаю больше одного раза. Прости.
С и н т и я. И тебя не переубедить?
Г р э м. Нет. Попроси кого-нибудь еще.
С и н т и я. Черта с два кто-нибудь согласится это сделать для меня.
Г р э м. Я уверен, немало обитателей этого города, относящих себя к его мужской половине, изъявит готовность.
С и н т и я. Но я хочу, чтоб это сделал ты — человек, который задает такие умные вопросы и ведет себя разумно, человек, с которым можно вступить в игру и не бояться, что он тебя подставит.
Г р э м. Ух ты. Ладно, я это заслужил. Синтия, ты что, не понимаешь? Лишь в первый раз все происходит спонтанно, потом — нет. Поезд ушел. Посмотри на кассеты, на каждой наклейке только одна дата. Я никогда никого не записывал дважды.
С и н т и я. Так сделай исключение.
Г р э м. Нет.
С и н т и я. А если записать на ту кассету, что мы уже записывали? Дата останется старой и кассета — тоже. Никто и не узнает.
Г р э м. Я буду знать.
С и н т и я. Так что, черт возьми, мне теперь делать?
Г р э м. Синтия, я не знаю.
С и н т и я. Поверить не могу, что ты способен так поступить со мной после того, как я позволила тебе меня снимать.
Г р э м. Прости. Я не могу.
С и н т и я. Черт подери. Тогда верни мне кассету.
Г р э м. Нет.
Синтия бросается к коробке с кассетами. Грэм пытается остановить ее.
С и н т и я (перерывая коробку). Эта ебаная запись принадлежит мне, ты, дырка в жопе...
Грэм проворно схватывает ее за запястья.
Г р э м (в гневе). Нет!!! Я предупредил тебя об условиях заранее, и ты согласилась. Это моя кассета. Я ее просматриваю. Я ее беру в руки, и никто больше.
Синтия и Грэм долго смотрят друг на друга.
Г р э м. Пожалуйста, уходи, я хотел бы, чтоб ты теперь ушла.
Синтия продолжает смотреть на него.
С и н т и я. Хорошо, хорошо.
Она выходит.

35

Дом Джона и Анны Милани. Ночь. Джон и Анна лежат в постели. Свет погашен. У Анны сна ни в одном глазу, а Джон уже почти отключился. Он переворачивается и кладет на нее руку. Она встает и садится на стул возле кровати.
А н н а. Джон!
Д ж о н. Мммммм...
А н н а. Я звонила тебе во вторник в полчетвертого, и мне сказали, что тебя нет. Ты помнишь, где ты был?

36

Квартира Синтии Бишоп. День. Джон и Синтия лежат в кровати и целуются. Часы Джона на полу возле кровати показывают 15 часов 11 минут.

37

Дом Джона и Анны Милани. Ночь.
Д ж о н. Во вторник? Я задержался на ланче.
А н н а. А тебе не передали, что я просила перезвонить мне?

38

Дом Синтии Бишоп. День.
Джон выходит из квартиры Синтии и направляется прямиком домой, приветствует Анну на пороге собственной обители.

39

Дом Джона и Анны Милани. Ночь.
Д ж о н. Передали. Но я был занят.
А н н а. Вот ведь интересно, а я ничего и не просила передать.
Джон потихоньку начинает просыпаться.
Д ж о н. Ну так, значит, мне передали какую-то старую твою записку. У меня на столе куча всяких посланий, знаешь ли?
А н н а. А с кем ты ланчевал?
Д ж о н. В полном одиночестве.
Пауза.
Д ж о н. Что-то не так?
А н н а. У тебя роман?
Д ж о н. Господи, с чего ты взяла? Я поздно поел, один, а выходит, в это время я кого-то трахал?
А н н а. Так трахал или нет?
Д ж о н. Нет, не трахал. И, честно говоря, твои подозрения для меня оскорбительны.
А н н а. Я предпочла бы знать правду. Я не хочу, чтобы ты лгал мне. Я, конечно, буду огорчена, но в гораздо меньшей степени, чем если обнаружу, что ты говоришь неправду.
Д ж о н. Да мне не в чем признаваться, Анна.
А.н н а. Ты и представить себе не можешь, как меня огорчит твоя ложь.
Д ж о н. Анна, ты полная психопатка. Еще и десяти минут не прошло, как я попытался заняться с тобой любовью — впервые за долгое время, а ты повела себя так, словно я перемазан в дерьме. Знаешь ли, немало есть на свете баб, которые не отказались бы от молодого, нормального мужика, который неплохо зарабатывает и в койке не из самых вялых.
А н н а. Например — моя сестра. Речь ведь идет о ней?
Д ж он. Ради бога, Анна. Я не трахаюсь с твоей сестрой. Я не считаю ее достаточно привлекательной.
А н н а. Это должно меня успокоить?
Д ж о н. Я сказал то, что сказал. Я же не начинаю сходить с ума, когда ты не в настроении и не хочешь заниматься любовью. А мне ничего не стоит предположить, что это происходит оттого, что ты завела интрижку.
А н н а. Но я не завела.
Д ж о н. И я не завел!!!
А н н а. А почему я тебе не верю?
Д ж о н. Слушай, это же смешной разговор. Давай вернемся к нему, когда у тебя появятся доказательства, а сейчас — хватит кормить меня догадками и предположениями.
А н н а. Адвокат в тебе неискореним.
Д ж о н. Совершенно верно. Ну представь на минутку: «Ваша честь, я убежден в виновности этого человека. У меня нет ни улик, ни доказательств, ни мотива, но интуиция подсказывает мне...»
А н н а. Ты на самом деле так считаешь?
Д ж о н. Прости. Но просто... Я весь вымотан из-за этого дела Кирклэнда — это первое большое дело, которое я веду в качестве младшего партнера, ишачу весь день, прихожу домой, соскучившись по тебе, а ты... Больно, когда тебя незаслуженно обвиняют.
Пауза. Анна вздыхает.
А н н а. Мне тоже очень жаль... Я... Я вбила себе все это в голову, и поскольку мне целый день совершенно нечего делать, я вот так сижу и стряпаю эти замысловатые сценарии. А потом, чтобы не чувствовать, что день прошел зря, заставляю себя в них поверить. На прошлой неделе я решила, что у тебя роман с Синтией. Понятия не имею, почему.
Д ж о н. И я не имею. Ладно бы кто другой, но Синтия? Она такая...
А н н а. Резкая.
Д ж о н. Ага. Нет, ты меня просто не уважаешь.
А н н а. Я не говорила, что пришла к такому выводу путем логических умозаключений, я сказала, что поверила в это.
Д ж о н. Что, психоанализ тебе совсем не помогает?
А н н а. Не знаю. Мне иногда кажется такой глупой эта болтовня о моих ничтожных проблемах, в то время как в мире от голода умирают дети.
Д ж о н. Если ты откажешься от аналитика, дети Эфиопии не станут питаться лучше.
А н н а. Знаю.
Пауза.
А н н а. Ты прежде никогда не употреблял слово «трахаться».
[...]

41

Квартира Синтии Бишоп. День.
Джон медленно раздевается, сидя на краю кровати.
Д ж о н. Это так чертовски глупо, что я поверить не могу в то, что ты это сделала.
С и н т и я. Что ж тут глупого?
Д ж о н. Но ты... ты толком и не знаешь его.
С и н т и я. Но ты-то его знаешь, он твой друг, не мой — по-твоему, ему нельзя доверять?
Д ж о н. Черт, после всего, что ты рассказала, я не уверен. Мне следовало догадаться, когда он появился в своем богемном отрепье.
С и н т и я. А мне нравится, как он одевается.
Д ж о н. А что, если эта кассета попадет в чужие руки?
С и н т и я. «Чужие руки»? Но это ведь не военная тайна, Джон. Это обыкновенные видеокассеты, которые он снимает, чтобы потом тихонько смотреть и возбуждаться.
Д ж о н. Господи Иисусе. И ни с одной он не трахался? Они только трепались?
С и н т и я. Точно.
Д ж о н. Господи. Я мог бы еще понять, если бы он перетрахал их — почти всех. Почему он просто не покупает специальные журналы, или порнофильмы, или еще что-то в этом роде?
С и н т и я. Это не помогает. Ему необходимо знать этих людей, ему важно взаимообщение.
Д ж о н. Отлично, взаимообщение, но для чего тебе понадобилось мастурбировать на его глазах? То есть...
С и н т и я. Ну что с того, что мне этого захотелось? Черт подери, вы с Анной раздуваете из этого Бог весть какую проблему.
Пауза.
Д ж о н. Ты и Анне сказала?
С и н т и я. Конечно. Она моя сестра. Я говорю ей почти все.
Д ж о н. Жаль, что ты это сделала.
С и н т и я. Почему?
Д ж о н. Я бы предпочел, чтобы она ни о чем подобном не имела представления.
С и н т и я. Она достаточно взрослая, чтобы все это переварить.
Д ж о н. Но я... Анна очень...
С и н т и я. Заткнись.
Д ж о н. Это было очень неумно с твоей стороны. Ты подписывала какой-нибудь документ или контракт, в котором говорилось бы, что кассета не будет предана гласности?
С и н т и я. Нет.
Д ж о н. Ты отдаешь себе отчет, что не можешь даже официально прибегнуть к судебной помощи? Он имеет право показать эту кассету где захочет.
С и н т и я. Он не покажет. Я доверяю ему.
Д ж о н (не веря своим ушам). Ты доверяешь?..
С и н т и я. Ага, доверяю. В сто раз больше, чем тебе.
Д ж о н. Что ты хочешь сказать?
С и н т и я. То, что сказала. Я верю ему больше, чем тебе. Уж яснее не скажешь.
Д ж о н. Мне больно слышать такое от тебя.
С и н т и я (смеется). О, ради Бога. Да ладно, Джон. Ты и года не женат, а уже трахаешь сестру собственной жены. Ты лжец. Кто-кто, а я-то знаю, что ты лжец. А вот тем, кто не знает,— таким как Анна,— надо поостеречься.
Д ж о н. Согласно твоей же логике, и ты обманываешь Анну.
С и н т и я. Это точно. Но, видишь ли, я не клялась перед Богом и всеми хранить верность собственной сестре.
Д ж о н. Слушай, мы наконец переспим или нет?
С и н т и я. Скорей всего, нет, я передумала. Мне не следовало звонить.
Д ж о н (подлизываясь). Но я уже здесь. И хотел бы... быть полезным...
С и н т и я. Может, гостиную уберешь?
Джон не улыбается.
С и н т и я. Хватит, Джон. Ты должен радоваться, что Анна пока ни о чем не догадывается, и я все для тебя облегчаю. Давай-ка топай отсюда, а когда-нибудь встретимся у тебя дома на славном семейном обеде.
Д ж о н. Это он тебя в этом убедил?
С и н т и я. Кто?
Д ж о н. Грэм.
С и н т и я. Нет, он ни в чем меня не убеждал. Господи, почему кто-то обязательно должен объяснять, что делать, а чего не делать. Я просто села — и мне это пришло в голову.
Д ж о н. Поверить не могу, что сам позволил ему остановиться в своем доме. У меня под носом. Этот извращенный ебарь укрылся у меня под самым носом, а я его не распознал.
С и н т и я. Был бы он под твоим членом, ты бы уж не промахнулся.
Д ж о н (смотрит на нее). Господи... о чем это ты?
С и н т и я. Уж я-то знаю. А теперь уходи.
Д ж о н. А если я не хочу уходить? А если я хочу поговорить?
С и н т и я. Джон, нам не о чем говорить.
Д ж о н. Я так и знал, я так и знал. Как все стало сложно.
С и н т и я. Нет, Джон, все стало гораздо проще.

42

Дом Джона и Анны Милани. День.
Анна, одетая в старые, цвета хаки, штаны Джона и его же рубашку, занимается уборкой. Она убирает не как обычный нормальный человек, а соединяя в себе одержимость с принудиловкой. Она долго оттирает пятна, которых давно уж и след простыл, без конца пылесосит одно и то же место на ковре, и так далее. Вдруг пылесос втягивает нечто такое, что продирается сквозь его утробу с оглушающим шумом. Выключив пылесос, Анна заглядывает внутрь и обнаруживает бриллиантовую сережку Синтии.
Анна долго-долго смотрит на нее.
Анна кладет серьгу на пол и начинает бить по ней стаканом, пытаясь расколоть ее. Но вскоре сознает, что попытки разбить бриллиант тщетны. Анна осматривает себя. Неожиданно вспомнив, что на ней вещи Джона, она начинает срывать рубашку и брюки, словно ткань их обжигает ее, пуговицы разлетаются по полу.
В одном лифчике и трусах Анна сидит посреди комнаты, обхватив себя руками.

43

Дом Джона и Анны Милани. День.
Анна, теперь в джинсах и майке, садится в машину. Вставив ключ в зажигание, она вдруг опускает голову на руль.

44

Обитель Грэма. День.
Анна отнимает голову от руля и смотрит вперед. Она сама изумлена тому, что приехала к дому Грэма. Медленно выходит из машины.

45

Квартира Грэма. День.
Грэм читает. Раздается слабый стук. Грэм прислушивается. Стук повторяется.
Г р э м. Не заперто.
Никто не входит. Тогда Грэм встает и открывает дверь сам. Анна стоит, прислонившись к притолоке, голова опущена, тяжело дышит. Грэм заботливо вводит ее в дом, и Анна бросается в его объятья. Непривычная к физическому прикосновению рука Грэма безжизненно повисает. Анна медленно отстраняется и садится. Грэм идет на кухню и приносит стакан с водой. Протягивает ей и садится на стул напротив. Анна держит стакан в руке и не сводит с него глаз.
Г р э м. Она из бутылки, а не из-под крана.
Анна слабо улыбается. Пьет, глотая с трудом.
А н н а. Сама не знаю, как я тут оказалась. Я вроде бы решила вообще с тобой больше не разговаривать после... ну ты знаешь.
Г р э м. Да, знаю.
Пауза.
А н н а. Этот сукин сын...
Анна смотрит на Грэма.
А н н а (саркастично). Джон и Синтия... трахались.
Г р э м. Знаю.
А н н а (обалдев). Ты знаешь?
Г р э м. Да.
А н н а. Откуда?
Г р э м. Она рассказала об этом, когда я ее снимал.
А н н а (в гневе). Почему ты не сказал мне?
Г р э м. Анна, когда собственно я мог тебе сказать? Если ты помнишь, мы с тобой больше не разговаривали.
Анна молчит.
Г р э м. Но даже если бы мы и разговаривали, я бы все равно тебе не сказал.
А н н а. Почему?
Г р э м. Мне не к лицу тебе говорить об этом, Анна. Ты должна была либо обнаружить сама, либо узнать от Джона. Поверь мне, я прав.
Анна качает головой.

А н н а. Моя жизнь... дерьмо. Все дерьмо. Словно кто-то говорит: «Стулья — вовсе не стулья, это самые настоящие бассейны». Я хочу сказать, что все оказалось не таким, как я себе представляла. Что со мной произошло? Я спала? Я смутно помню свою свадьбу, она представляется, как в тумане... словно все издалека. Я не могу ему верить. Почему я не прислушалась к своей интуиции?
Грэм не произносит ни слова.
А н н а. И я еще пылесошу его чертов ковер. Его ковер, который оплатил он и водрузил в своем доме. Ничто в нем не принадлежит мне. Я хотела перевезти туда часть мебели моей бабушки, а он мне не позволил. Вот я и пылесошу его ковер. Этого ублюдка.
Анна смотрит на Грэма.
А н н а. Я хочу сделать запись.
Пауза.
Г р э м. По-твоему, это хорошая идея?
А н н а. А ты разве этого не хочешь?
Г р э м. Хочу. Но мне во всем этом видится элемент мести.
А н н а. Какое значение имеет, почему я на это иду?
Г р э м. Я хочу, чтобы ты осознавала, что ты совершаешь и почему,— ведь при обычных обстоятельствах, я уверен, и в нормальном состоянии ты бы никогда этого не сделала.
А н н а. Откуда ты знаешь, что нормально, а что нет?
Г р э м. Хороший вопрос.
А н н а. Что тебе нужно для этого сделать?
Г р э м. Достаточно зарядить новую кассету и включить камеру.
А н н а. Так давай.
Грэм открывает новую коробку с кассетами.
А н н а. А как ты расплачиваешься за это? То есть за кассеты, аппаратуру, аренду квартиры?
Г р э м. У меня есть деньги.
А н н а. Что ты будешь делать, когда они кончатся?
Г р э м. Не кончатся. Ты готова?
А н н а. Да.
Грэм включает камеру.
Г р э м. Назови свое имя.
А н н а. Анна Бишоп Милани.

46

Квартира Грэма. Сумерки.
Зажигаются уличные фонари. Близится ночь.

47

Грэм останавливает видеокамеру. На указателе отснятого метража цифры 46:02.
Анна сидит возле Грэма на кушетке. Она смотрит ему в глаза, поглаживает его волосы. Через мгновение поднимается, собираясь уйти.

48

Дом Джона и Анны Милани. Ночь.
В тот момент, когда Анна входит в дом, Джон говорит по телефону. Он бормочет какие-то извинения в трубку и вешает ее, а Анна тем временем направляется к дивану с очень спокойным выражением лица.
Д ж о н (озабоченно). Господи Иисусе! Какого черта тут произошло? Пришел домой — машины твоей нет, дверь нараспашку, я уж думал, тебя какой-то насильник похитил и, честное слово, только что звонил в полицию. Что случилось?
А н н а. Я хочу развестись.
Д ж о н (искренне потрясен). Что?
А н н а (глядя на него). Я хочу развестись.
Д ж о н. Почему?
А н н а. Скажем, что не сошлись характерами — что угодно. Но я хочу развода.
Джон подсаживается к ней на диван. Она на него не смотрит.
Д ж о н (примирительно). Анна, родная, скажи мне, в чем дело. Нельзя просто так требовать развода, не объясняя, почему. Ты не можешь просто уйти и оставить меня в неизвестности.
Анна на мгновение поворачивается, чтобы взглянуть на него и отворачивается вновь.
А н н а. Да пошел ты. Я могу делать, что хочу.
У Джона в буквальном смысле слова отвисает челюсть. Он в ошалении.
А н н а. Перееду к маме.
Джон поднимается с дивана и начинает расхаживать по комнате.
Д ж о н. Куда ты поехала, когда вышла отсюда?
А н н а. Просто ездила по округе. А потом заехала поговорить с Грэмом.
Джон ударяет себя по ноге.
Д ж о н. Черт подери, черт подери!! Этот сукин сын!! (После раздумья.) По крайней мере, я могу быть уверен, что ты не трахалась с ним.
А н н а. Нет, но хотела. На самом деле хотела, отчасти — чтобы обосрать тебя.
Джон в бешенстве.
Д ж о н. Так ты бросаешь меня из-за него? Печальное совпадение: он не может, ты не хочешь.
А н н а. Я не собираюсь продолжать эту тему. Ты несешь чушь.
Джон подходит к Анне.
Д ж о н. Ты и эту чертову пленку дала записывать?
Анна молчит.
Д ж о н. Отвечай, черт тебя возьми!! Ты записала кассету?
А н н а. Да!!!
Джон взрывается, он стучит кулаком по стене, к которой прижалась Анна. Она напугана этим взрывом.
Джон вылетает из дома.
А н н а. Не смей прикасаться к нему!!!

49

Квартира Грэма. Ночь.
Грэм стоит посредине комнаты с сигаретой во рту, пробуя передвигаться как лунатик.

50

Джон с визгом выжимает тормоза, паркуется как попало и, выйдя из машины, бежит к дверям Грэма.

51

Квартира Грэма. Ночь.
Джон врывается внутрь, не постучав. Грэм, пораженный, смотрит на него. Он не успевает и слова молвить, когда Джон хватает его за грудки.
Г р э м. Приветик, Джон.
Д ж о н. Где видеозаписи, Грэм?
Г р э м. Какие видеозаписи?
Д ж о н. Сам знаешь, какие! Где они?
Грэм. Будучи адвокатом, Джон, ты должен бы знать, что эти записи являются частной собственностью.
Д ж о н. Как и моя жена, ты, засранец!
Г р э м. Она не собственность, Джон, она — личность. Или ты заявляешь о своих правах и впредь ей лгать?
Д ж о н. А ты что думал? Я люблю Анну. Или ты считал, что я расскажу ей о Синтии и нанесу удар ее чувствам?
Г р э м. Боже, да тебе помощь нужна.
Д ж о н. Это мне-то нужна помощь? Это я, что ли, сижу, один-одинешенек в комнате, обрабатывая свои принадлежности и рассматривая кассетки, а, Грэм? Нет, не я. Это ты, засранец. А теперь покажи мне кассеты.
Г р э м. Нет.
Д ж о н. Я не шучу, Грэм, лучше сделай, как я говорю. Дай кассеты.
Г р э м. Нет.
Ударом кулака в челюсть Джон опрокидывает Грэма на пол. Затем поднимает его за рубашку — рот Грэма полон крови.
Д ж о н. Грэм, Христом Богом клянусь, я твою костлявую задницу отдрючу. Давай сюда кассеты.
Г р э м. Нет.
Джон грубо швыряет Грэма на вертящийся стул, который опрокидывается, и Грэм снова оказывается на полу. Джон озирается. Увидев коробку с пленками, начинает копаться в них. Грэм поднимается и бросается к Джону, чтобы остановить его.
Г р э м. Не прикасайся! Они мои!!!
Джон ударяет Грэма в живот, в результате чего тот оказывается на полу.
Д ж о н. Давай ключи.
Г р э м. Мои ключи?
Джон наклоняется и обшаривает карманы Грэма.
Д ж о н. Твои ключи, задница!! Два твоих ... ключа!! Дай мне!!
Г р э м. Я не собираюсь отдавать тебе мои ключи.
Джон колошматит Грэма до тех пор, пока тот в состоянии оказывать сопротивление. Затем оттаскивает Грэма в прихожую и оставляет там. А сам запирается в комнате Грэма.

Джон подходит к коробке с видеокассетами и судорожно роется в ней. Находит обе записи: и Анны, и Синтии. После короткого раздумья он решает просмотреть кассету Анны. Включает видеомагнитофон. Придвинув стул к экрану телевизора, Джон нажимает кнопку.

Тем временем Грэм в прихожей подползает к двери. Прижавшись глазом к замочной скважине, он пытается уловить, что происходит внутри.

Экран загорается.
На нем возникает. Анна, сидящая на стуле.
Г р э м (на кассете). Твое имя?
А н н а (на кассете). Анна Бишоп Милани.
Г р э м (на кассете). Ты замужем, верно?
Д ж о н. Вот уж, что верно — то верно.
А н н а (на кассете). Да.
Г р э м (на кассете). Кто обычно является инициатором ваших сексуальных взаимоотношений?
Джон сжимает кулак.
Д ж о н. Ублюдок...
А н н а (на кассете). Он.
Г р э м (на кассете). Вы разговариваете?
А н н а (на кассете). Когда занимаемся любовью?
Г р э м (на кассете). Да.
А н н а (на кассете). Иногда. После того.
Г р э м (на кассете). Он кончает в тебя?
Д ж о н (кричит Грэму на экране). Сукин ты сын!!
А н н а (на кассете). Не слишком часто.
Г р э м (на кассете). Я бы кончал.

Джон так разгневан, что не в силах вымолвить ни слова. Он смотрит на экран в глухом бешенстве, крепко сжимая подлокотники кресла. Грэм по-прежнему подслушивает у двери.
Г р э м (на кассете). Тебе хотелось когда-нибудь заниматься любовью с кем-то, помимо твоего мужа?
Д ж о н. Черт возьми...
Анна в замешательстве.
Д ж о н (Анне — на экран). Отвечай же, черт тебя возьми!!
Г р э м (на кассете). Ты в замешательстве. Это значит, что хотелось.
Д ж о н (Грэму — на экране). Заткнись!!
А н н а (на кассете). Ты не знаешь, о чем я думаю.
Г р э м (на кассете). Это очень простой вопрос. Приходила ли тебе в голову идея заняться любовью с кем-то помимо мужа?
Джон наклоняется вперед.
А н н а (на кассете). Он это когда-нибудь увидит?
Г р э м (на кассете). Никогда в жизни.
Джон издает саркастический смешок. Грэм морщит лоб.
А н н а (на кассете). Я думала об этом, да, думала.
Д ж о н (Анне — на кассете). Сука ты. Я всегда это знал.
Г р э м (на кассете). У тебя были добрачные половые связи?
А н н а (на кассете). Да.
Г р э м (на кассете). И тот человек, с которым ты трахалась, удовлетворял тебя больше, чем муж?
Д ж о н (Грэму). Ах ты...
А н н а (на кассете). Да.
Джон поднимается, берет стул, швыряет его в дверь. Грэм, все еще подслушивающий под дверью, поражен.
Г р э м (на кассете). И ты думала о... представляла, что занимаешься любовью с тем человеком? Уже после замужества?
Джон смотрит на экран, его глаза увлажняются.
А н н а (на кассете). Не знаю, какое это имеет значение, я что — не вправе думать о чем хочу? (Пауза.) Не уверена, что мне захочется заниматься этим снова, боюсь, что... Я не возражала бы ответить на этот вопрос, но если кто-нибудь увидит эту запись...
Г р э м (на кассете). Я не вполне понимаю, почему ты так взволнована. Ты решила оставить Джона?
Анна думает. Джон смотрит.
А н н а (на кассете). Да, решила. И оставлю.
Г р э м (на кассете.) В таком случае тебе нечего беспокоиться об этой записи.
А н н а (на кассете). Пожалуй, что так.
Г р э м (на кассете). Хочешь, чтобы я остановил камеру?
Джон, поглощенный происходящим на экране, отрицательно качает головой.
А н н а (на кассете) Нет.
Г р э м (на кассете). А есть ли кто-то, помимо твоего любовника, с кем ты представляла себя в интимных отношениях?
Пауза.
А н н а (на кассете). Да. Каждый раз... ладно, слушай. Каждый раз, глядя на мужчину, который кажется мне привлекательным, я думаю, а каково будет с ним. То есть я, конечно, ничего такого не предпринимаю, любопытство и все, но я ненавижу себя даже и за такие мысли!! Лучше навсегда забыть обо всем таком!!
Г р э м (на кассете). Почему?
А н н а (на кассете). Потому что это — мысли Синтии!! Она только и думает об этом, а я это ненавижу и не хочу быть, как она, не хочу быть, как она!!!
Г р э м (на кассете). Ты совсем на нее не похожа. И не могла бы быть похожа, даже если бы
захотела.
А н н а (на кассете). Знаю. В глубине души я знаю. Но мне тревожно, когда у меня возникают мысли или желания, посещающие ее.
Джон поднимает брошенный им стул и ставит его на ножки. Он садится, бесстрастно уставившись на экран. Грэм продолжает подслушивать из-за двери.
Г р э м (на кассете). Так значит, тебя посещают фантазии?
А н н а (на кассете). Да.
Г р э м (на кассете). И с кем они связаны?
А н н а (на кассете). С тобой.
Г р э м (на кассете). Со мной?
А н н а (на кассете). Да.
Пауза.
А н н а (на кассете). А у тебя были фантазии, связанные со мной?
Г р э м (на кассете). По-моему, я ясно дал тебе это понять, сказав, что я бы в тебя кончил.
А н н а (на кассете). Я помню. А ты смог бы? Смог бы кончить в меня?
Г р э м (на кассете). Да.
А н н а (на кассете). А если бы я тебя попросила, смог бы? Я хочу сказать — не на кассете?
Г р э м (на кассете). Нет.
А н н а (на кассете). А на кассете?
Г р э м (на кассете). Нет.
А н н а (на кассете). Почему?
Г р э м (на кассете). Или все, или ничего. А все я не могу.
А н н а (на кассете). Не можешь или не хочешь?
Пауза. Джон по-прежнему сидит перед экраном с бессмысленным выражением на лице. Грэм по-прежнему слушает под дверью.

Полдень предыдущего дня. Перед нами Анна, но уже не на экране монитора. Мы наблюдаем за тем, как она и Грэм осуществляют запись на видеокамеру. Грэм тоже время от времени появляется на экране, потом мы их видим на экране вместе и так далее.
Г р э м. Не могу.
А н н а. Ты же говорил, что не всегда был импотентом.
Г р э м. Говорил.
А н н а. Значит, ты занимался любовью.
Г р э м. Да.
А н н а. И кто была последняя особа, с которой ты трахался?
Г р э м. Ее звали Элизабет.
А н н а. Что же произошло? Было так плохо, что тебя навсегда отвратило?
Г р э м. Нет, было замечательно. Проблема была не в этом.
А н н а. А в чем?
Г р э м. Проблема была во мне. Я был... Я был патологическим лжецом. И был и, честно говоря, остался. Вранье — как алкоголизм: рано или поздно наступает «похмелье».
А н н а. Так ты врал ей?
Г р э м. Да. Сознательно и непрестанно.
А н н а. С чего?
Г р э м. Я любил ее за сладостные минуты, мне доставленные, и ненавидел за сладостные минуты, мне доставленные. В то же время я тяготел к выражению своих чувств во внесловесной форме. Я не мог допустить, чтобы кто-то приобрел столь сильную власть над моими эмоциями.
А н н а. А теперь — можешь?
Г р э м. Теперь я слежу за тем, чтобы ни у кого не возникла возможность распоряжаться мной.
А н н а. И ты не испытываешь чувства одиночества?
Г р э м. Откуда взяться одиночеству, когда так много милейших людей приходят навестить меня? Правда заключена в том, что я слишком долго живу один, чтобы допустить рядом с собой присутствие другого человека. Удивительно, к чему только не привыкаешь с течением времени. Как бы то ни было, вопросы задаю я. Ты счастлива?
А н н а. Даже и не знаю. Думала, что да. Оказывается, ошибалась.
Г р э м. Ты дала Джону понять, что знаешь про него?
А н н а. Пока нет. И не уверена, что буду. Я просто хочу уйти.
Г р э м. Если ты разведешься, эта твоя заторможенность останется?
А н н а. Я не знаю. Это тоже связано с комплексом Синтии. Мне неприятна ее... готовность. Не остается места ни воображению, ни...
Г р э м. Утонченности?
А н н а. Утонченности, да. В довершение всего я никогда не умела раскрываться — ни перед кем. В том числе и с тем человеком, о котором я тебе рассказывала,— мне безумно нравилось заниматься с ним любовью, но совсем отпустить тормоза мне не удавалось никогда. Меня всегда преследовало чувство, будто кто-то за мной наблюдает, и я не должна ронять себя.
Г р э м. И с Джоном ты испытывала то же самое?
А н н а. Нечто в этом роде. Джон, он ну вроде... ремесленника. Он как плотник, но столы он делает, действительно, неплохие. Но ничего другого он сделать не может, а столов с меня достаточно.
Г р э м. Занятная аналогия.
А н н а. Я несу чушь.
Г р э м. Ничего подобного.
А н н а (подумав). Боже, как я зла на него!!
Г р э м. Ничего удивительного. Он обманул тебя. И Синтия тоже.
А н н а. Да, знаю, но от нее ничего другого не жди, она же спит с каждым встречным и поперечным... Не знаю, наверное, мне не следует защищать ее, но он!! Его ложь таилась стать глубоко!! Оооо, хоть бы он сдох!!
Анна сидит тихо. Грэм наблюдает за ней без слов. Камера продолжает снимать.
А н н а (взглянув на Грэма). Ты в самом деле никогда больше не будешь заниматься любовью?
Г р э м. Это не входит в мои планы.
Пауза.
А н н а. А если бы ты был в меня влюблен?
Г р э м. Я в тебя не влюблен.
А н н а. Но если бы был?
Г р э м. Этого... этого я сказать не могу.
А н н а. Я чувствую, что с тобой могла бы обрести покой.
Г р э м. Это очень лестно.
А н н а. Почему бы тебе не заняться любовью со мной? Я хочу сказать, почему ты не хочешь?
Г р э м. Анна, ты сейчас спрашиваешь гипотетически или всерьез?
А н н а. Всерьез. Я хочу, чтобы ты выключил камеру и занялся со мной любовью. Будешь?
Пауза.
Г р э м. Я не могу.
А н н а. Почему?
Г р э м. Я тебе уже говорил.
А н н а. Но я не понимаю...
Г р э м. Анна, ты что, не понимаешь, что все может повториться снова? Я не могу опять...
А н н а. Но как ты можешь быть уверен? Для того, чтобы убедиться, надо попробовать и...
Г р э м. Если я пересплю с кем-то другим, я никогда не смогу смотреть ей в глаза.
Пауза.
А н н а. Кому? Элизабет?
Г р э м (смущенно). Да.
А н н а. Ты хочешь сказать, что продолжаешь встречаться с ней?
Г р э м. Нет.
А н н а. Но собираешься возобновить встречи?
Г р э м. Не знаю. Возможно.
А н н а. Погоди, погоди. Что происходит? Ты что, вернулся сюда, чтобы снова увидеть ее?
Г р э м. Не совсем.
А н н а. Но в каком-то смысле...
Г р э м. Да.
А н н а. И — главным образом?
Г р э м. Может быть.
А н н а. Грэм, а как ты думаешь, как она поведет себя, если вы встретитесь?
Г р э м. Я не знаю.
А н н а. Посмотри на себя, посмотри, как ты переменился, посмотри, что стало с тобой? Ты не думаешь, что и она изменилась?
Г р э м. Я не знаю. И предпочел бы не обсуждать это.
А н н а (искусственно смеется). Ха! Как я рада, что все это записывается!! Ты и на один вопросик об Элизабет отказываешься отвечать, а я рассказала тебе во всех подробностях о своей интимной жизни!! Грэм, как, по-твоему, что бы она сделала со всеми этими видеокассетами? Ты собираешься ей рассказать о них? Не могу себе представить, чтобы она тут проявила должное понимание. Но поскольку ты больше не врешь, что-то ты же вынужден будешь сказать.
Г р э м. Я уже сказал, что пока не решил, как поступлю. Может, и никак.
А н н а. Ах так, ты просто приехал сюда, чтобы все обдумать, да?
Грэм молчит. Анна на него смотрит.
А н н а. О Боже, Грэм, все это так патетично... Ты даже не то, чем притворяешься, ты соткан из лжи, ты большая ложь, чем любая, когда либо тобой произнесенная.
Грэм опускает камеру, не выключая ее. Он явно расстроен.

Г р э м. Хорошо, если ты хочешь говорить о лжи, давай поговорим о лжи, Анна. Давай поговорим о самообмане. Ты была не в состоянии спать с собственным мужем, потому что больше не любила его, а может, и не любила никогда. Ты уже и не вспомнишь, когда в последний раз была по-настоящему честна сама с собой.
А н н а (распаляясь). Ага, ты прав. Но я никогда не провозглашала, что знаю все на свете, как ты, и не производила на свет эти дрянные теории. Я все еще учусь и отдаю себе в этом отчет. Но я не ощущаю, что время потрачено напрасно. Если мне было суждено вступить в брак, чтобы прийти к тому, к чему я пришла, — вот и хорошо.
Грэм ничего не отвечает. Анна берет камеру и направляет на него.

Г р э м. Не делай этого.
А н н а. Почему?
Г р э м. Потому.
А н н а. «Потому»? Этого недостаточно. Я задала тебе вопрос, Грэм. Я спросила: «Как вам это понравится?» Как вам это понравится, Мистер-Я-Хочу-В-Тебя-Кончить-Но-Не-Могу? Знаешь ли ты, скольких ты заволок в этот свой странный мирок? Включая меня. Так как вам это нравится?
Г р э м. Я так не могу говорить.
А н н а. А я буду спрашивать, пока ты не ответишь. Пленки наверняка хватит.
Г р э м. Я не считаю «ревизию письменного стола» интересной...
А н н а. Мне наплевать.
Грэм протягивает руку к камере. Анна отталкивает его.
А н н а. Она будет работать, пока я не получу ответ. Скажи, что ты испытываешь. Не то, что ты думаешь — этого я наслушалась предостаточно. Что ты чувствуешь.
Грэм почти сломлен.
А н н а. Давай же!!!
Г р э м. Хорошо! Хорошо!! Хочешь знать? Хочешь знать, что я испытываю? Мне стыдно. Ты это хотела услышать?
Пауза. Грэм понемногу приходит в себя.
А н н а. Почему тебе стыдно?
Г р э м. Господи Иисусе, Анна. Почему кому-то — что-то? По-моему, ты убеждена, что люди делятся на плохих и хороших, ты и мысли не допускаешь, что существует нечто среднее, серое — то, из чего состоит большинство из нас.
А н н а. Ты мне не ответил.
Г р э м (гневно). А какого ответа ты ждала, Анна? Что конкретно ты хочешь узнать?
А н н а. Я хочу знать, почему ты такой, какой есть!
Г р э м. Я тебе талдычу, что нет ни одной определенной вещи, в которую я мог бы ткнуть пальцем и сказать: «Вот почему»! Так не бывает с людьми, у которых есть проблемы, Анна, все совсем не так аккуратненько, так складненько, как тебе кажется. Это же не ряд коробочек, которые можно выстроить и пересчитать. Так просто не бывает.
А н н а. Но почему ты не можешь посмотреть действительности в глаза? Почему не можешь забыть все это? Все, что ты проделывал?
Г р э м. Нет, Анна, не могу. Забыть — не могу. Это не от меня зависит. Это сложнее. Есть нечто в моем мозгу... какой-то винтик... (Пространно.) Боже, Анна, когда ты находишься с другим человеком и... проникаешь в него, ты становишься таким уязвимым, ты раскрываешься до такой степени... ты так беззащитен. Тут можно сказать что угодно, поступить как угодно, ведь ты перед ним... гол... Тебе могут причинить боль — и бровью не поведут. Да ты и сам, может, не заметишь. (Смотрит на Анну.) И тогда ты уедешь. Чтобы ничего подобного больше не повторилось.
Анна долго смотрит на него, а потом опускает камеру. Она приближается к Грэму и опускается на колени.
А н н а. Я хочу прикоснуться к тебе.
Г р э м. Нет.
Анна тянется к нему, а Грэм инстинктивно отшатывается.
А н н а. Грэм.
Что-то в ее тоне заставляет его остановиться. Их взгляды скрещиваются. Грэм медленно возвращается. Рука Анны тянется к нему, глаза ее не отрываются от его глаз. Грэм закрывает глаза, позволяя Анне дотронуться до себя. Анна ласкает его. Медленно. Нежно. Прикасается к его рукам, лицу, волосам. Закрыв глаза, она берет его за руку и накрывает ею свою лицо. Она укладывает его на диван. Когда он слабо пытается оказать сопротивление, она мягко настаивает.


А н н а. Не открывай глаза.
Грэм ложится, безмолвный, покорный. Анна касается его лица.
Ее рука соскальзывает ему на шею, она начинает расстегивать его рубашку. Она не спускает глаз с его лица. Он спокоен. Анна гладит его грудь. И снова накрывает ладонью Грэма свое лицо. Проводит его рукой по своей шее. чертит его пальцами на своей коже. Вот уже руки Грэма и Анны судорожно шарят по телам друг друга, ищут запретные места.
Анна встает.
Их руки по-прежнему сцеплены, веки Грэма опущены. Анна устраивается на диване рядом с Грэмом. Она осторожно усаживается ему на талию и начинает медленно ласкать обеими руками его грудь. Они медленными волнами передвигаются то вверх, то вниз. Она смотрит на Грэма. Его лицо спокойно. Лицо Анны приближается к нему.

Вскоре расстояние между ними измерится дюймами, а ее длинные волосы упадут на его чело. Еще чуть придвинувшись, она прикасается губами к его лбу и — застывает в ожидании протеста. Когда его не последует, она опустится, чтобы поцеловать в глаза. И вновь, не встретив сопротивления, она продвигается дальше — к носу.

Едва заметная реакция Грэма. Анна замирает на мгновение. И переходит к губам: его лицо утопает в ее роскошных распущенных волосах. Она легко целует его. Целует снова.
Грэм откидывает голову назад, и она целует его шею.
Рука Грэма продвигается вверх по спине Анны, пока не достигает ее шеи. Он медленно прижимает ее лицо к своему. Он целует ее. Грэм полон тепла и восторга.
Он ласкает ее, пьянея от физической близости. Поцелуи обретают смысл, прикосновения — страсть. На мгновение кажется, что Грэм вот-вот воспарит в экстазе, его глаза излучают освобождение и счастье. Но взгляд его неожиданно устремляется на камеру, продолжающую работать. Опомнившись, Грэм вырывается из объятий Анны. Реальность медленно сковывает его.
А н н а. Грэм...
Г р э м. Со мной все в порядке, в порядке.
Анна тянется к его руке. Он позволяет ей рукопожатие.
Г р э м (совершенно ошеломленный). Все в порядке.
Грэм долго смотрит на Анну. В его глазах она видит благодарность, а не отвращение. Она легко улыбается.
Грэм выключает камеру.

Джон просматривает видеокассету. На мониторе теперь — лишь «снег» неотснятой пленки. Хронометр метража застыл на отметке 46:02. Джон медленно встает, достает кассету из плеера и направляется к двери.

Грэм, услыхав приближающиеся шаги, отпрянул от замочной скважины. Глаз у него, подбит, руку он держит в неестественном положении. Джон открывает дверь. Взглянув на Грэма, он достает из кармана ключи. Держа их в руке, он говорит Грэму.
Д ж о н. Я никогда тебе этого не рассказывал, считая, что это будет удар ниже пояса, но теперь мне насрать. (Пауза.) Я трахал Элизабет. И до того, как вы расстались. Даже до того, как между вами возникли трения. Так что хватит делать из нее святую. С ней было хорошо в койке, и она умела держать язык за зубами. Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о ней.

Джон роняет ключи Грэма на пол и уходит. Какое-то время Грэм стоит, сдерживая слезы, затем входит в комнату. Достает из плеера кассету с записью Анны. Открывает кассету и до бесконечности долго вытягивает из нее пленку. То же самое он проделывает с каждой кассетой, хранящейся в коробке. Спокойно. Основательно. Методично. Он подходит к видеокамере, волоча за собой гору испорченной пленки. Он выламывает объектив, а внутренний механизм разбивает о край стола. Он бросает обломки на кучу пленки, в которой они исчезают.

52

Адвокатская контора. День.
Джон Милани разговаривает со своими коллегами.
Д ж о н. Ребята, я, конечно, никому не обязан давать отчет... У меня такое чувство, словно я сбросил невыносимый груз с плеч. Я хочу сказать, что нет ничего плохого в том, что я решил жить один, так? Я ведь не в преступники подался, верно? Ну вот так я чувствую, и ничего тут не поделаешь, надо смотреть правде в глаза.
Джон набирает номер.
Г о л о с в трубке. I. В. М.
Д ж о н (в трубку). Позовите, пожалуйста, Брайана Киркленда.
Г о л о с в трубке. Кто его просит?
Д ж о н. Джон Милани.
Г о л о с в трубке. Одну минуту.
Д ж о н (коллегам). Да я и всегда говорил, главное — это работа. Без жены человек может прожить, но работа — совсем другое. И если Анна не может с этим смириться, это ее проблемы. Вообще, поймите, мы одиноки в этом мире. Я хочу сказать... твою мать. (Смотрит на аппарат.) Господи, где он застрял?
Загорается лампочка внутреннего телефона.
С е к р е т ар ш а (по селектору). Мистер Милани?
Д ж о н. Ага.
С е к р е т а р ш а (по селектору). Мистер Форман хотел бы, чтобы вы зашли к нему в кабинет.
Д ж о н. Ладно, сейчас. Я занят с клиентом.
С е к р е т а р ш а (по селектору). Он сказал: немедленно.
Д ж о н. Хорошо, господи.
Внутренний телефон отключается.
Г о л о с по телефону. Мистер Милани?
Д ж о н. Да.
Г о л о с по телефону. Мистер Киркленд просил передать, что у него теперь новый адвокат; в случае, если вы желаете что-то ему сообщить, можете передать через меня.
Джон сглатывает.
Д ж о н. Спасибо. Нет, передавать... ничего не надо. Спасибо.
Джон вешает трубку. Размышляет минуту, потирая лоб. Внутренний телефон снова оживает.
С е к р е т а р ш а (по селектору). Мистер Милани, мистер Форман ждет вас.

Д у д (голос за кадром). Слушай, ладно тебе, я ничего такого не требую. Просто маленький вопросец.

53

Бар. День. Синтия за стойкой. Уже знакомый нам Дуд все еще ошивается здесь, попыхивая сигарой.
Д у д. Ну скажи, когда ты кончаешь? Я работу имею в виду. Что ж тут плохого? Ну скажи, когда?

В бар входит Анна. Взгляд Синтии, наблюдающей за появлением сестры с горшком цветов в руках, выражает одобрение и удивление.
С и н т и я (Дуду). Извини.
Синтия движется навстречу Анне. Анна устанавливает горшок с цветами на стойке. Она изменилась, но враждебности в ней не ощущается.
А н н а. Я помню твой день рождения, и помню, что ты любишь цветы. Вот я и купила тебе это.
Синтия растрогана до предела, но старается изо всех сил скрыть свои чувства.
С и н т и я. Спасибо.
А н н а. Ну... я спешу.
Направляется к выходу.
С и н т и я. Можно я тебе позвоню?
Анна поворачивается, чтобы взглянуть на нее. Некоторое время сестры смотрят друг на друга.
А н н а. У тебя есть мой рабочий телефон?
С и н т и я. Нет.
Анна записывает номер на салфетке.
А н н а. От двух до четырех мне вздохнуть некогда.
С и н т и я. Хорошо.
Перед уходом Анна бросает последний взгляд на Синтию.
А н н а. Пока.
С и н т и я. Пока.
Анна уходит. Синтия еще долго смотрит на дверь, давно закрывшуюся за Анной.
Д у д. Славное растеньице.
Синтия поворачивается к нему.
С и н т и я. Сделай одолжение. Не приходи сюда больше.
[...]

55.

Квартира Грэма. День. Грэм сидит и читает. В его комнате появилась мебель. Полки с книгами, цветы в горшках и так далее. На столе, где прежде располагалась видеоаппаратура, теперь лежат газеты. Сигарет не видно. В дверь Грэма, ныне оснащенную задвижкой, стучат.

Г р э м. Кто там?
Стук повторяется. Грэм откладывает книгу и идет к двери. Отпирает задвижку, открывает дверь. В прихожей стоит Анна.
Грэм буквально вспыхивает при виде ее. Она безмолвно проходит в комнату, легкая, словно ветерок, с покойным лицом. Грэм наблюдает за ней. Она останавливается посреди комнаты, спиной к нему. Грэм медленно приближается к ней... Ощущая его приближение, она начинает дышать чаще. Грэм медленно заключает ее в объятья, погружая лицо в ее волосы. Она закрывает глаза, их пальцы сплетаются.



Перевод с английского Ольги Рейзен
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...