3 December 2010

Кшиштоф Кесьлевский, Кшиштоф Песевич «Рай». Киносценарий / Kieslowski, Piesiewicz - Heaven, screen script

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/
Перевод с польского Ирины Адельгейм // Журнал Искусство кино, 2001 год

Кшиштоф Песевич - о создании сценария

Палио — августовские бега в тосканской Сиене. Развевающиеся на фоне собора и Палаццо Пубблико цветные флажки. Мчащиеся лошади. Оглушительное пение. На маленькой улочке, отходящей от площади, видна телефонная будка.

Регина — ей двадцать восемь лет — нажимает кнопки телефона. Она нервничает.
— Филипина! Филипина! — кричит она в трубку. — Не делай этого, слышишь? Не делай, пожалуйста! Ну пожалуйста! — Помолчав, она продолжает еще громче: — Алло! Алло! Филипина, не клади трубку! Филипина!
Потеряв надежду, она вешает трубку. Закрывает лицо руками. Видно, что она дрожит, плачет. Медленно сползает вниз по стеклу телефонной будки и, опустившись на пол, затихает.

Филипина сидит на тахте, глядя на телефон. Ей еще нет тридцати, у нее короткая стрижка, свитер чуть свободнее, чем надо, мягкое, спокойное лицо. Позади за окном простирается пейзаж большого города (возможно, Турина).
Филипина тщательно, сверяясь со своими часами, устанавливает время на каком-то электронном приборе и нажимает кнопку. Прибор принимается отмерять время. У Филипины есть тридцать минут. Движения девушки очень осторожны, но когда она освобождает маленький рюкзачок от своих вещей, чтобы засунуть туда прибор, то делает это так энергично, что едва его не роняет. Испугавшись, ловит его у самого пола и облегченно вздыхает. Комкает несколько заранее приготовленных листков бумаги, кладет их в карман и выходит.

Автобус останавливается в центре города у тротуара. Водитель вывешивает табличку «авария», и все пассажиры выходят.
Филипина выбирается из толпы. Оглядывается. Быстро бежит, задевая прохожих. Едва не попадает под завывающий на высоких оборотах мотоцикл. Отскочив в сторону, толкает полицейского.
— Слишком торопитесь, — говорит тот.
Несмотря на спешку, Филипине неудобно убежать вот так сразу.
— Кто? — спрашивает она.
— Все. И вы тоже, — отвечает полицейский и улыбается.
Филипина делает несколько шагов и снова бросается бегом. Влетает в шикарный высотный дом. Мгновение колеблется, не сесть ли в лифт, но увидев, что он занят, бежит на четвертый этаж по лестнице. Девушка уже собирается открыть дверь, на которой висит медная табличка с названием одной известной компьютерной фирмы, но тут ее взгляд падает на часы. В панике она отпускает дверную ручку и ищет в длинном коридоре туалет. Вбежав туда, закрывает дверь и достает из рюкзака прибор. Осталась минута и… Таймер отмеряет секунды. Филипина выключает его и вздыхает с облегчением. Снова устанавливает стрелки — на этот раз она оставляет себе пять минут. Нажимает кнопку.

К высотному зданию подъезжает машина. Из нее выходит отец с двумя девочками — двенадцати и четырех лет. Он закрывает машину и ждет, пока младшая полюбуется высоткой.
— Мы на лифте поедем? — спрашивает она.
— На самый верх, — улыбается отец.

Филипина открывает дверь с медной табличкой. Входит в просторную приемную. Секретарша интересуется, к кому она. Филипина якобы договаривалась о встрече с шефом.
— Шеф занят, — сообщает красотка секретарша. — А вы по какому делу?
— По эротическому, — отвечает Филипина.
Несколько удивленная секретарша идет в кабинет. Прежде чем за ней закрывается дверь, Филипина успевает взглянуть на мужчину, сидящего за столом, — чуть за тридцать, худой, в очках, волосы ежиком. Девушка быстро снимает рюкзак, вынимает прибор и кладет его в мусорную корзинку возле кабинета. Достает из кармана скомканную бумагу и бросает туда же — для маскировки.

Мужчина и две его дочки ждут в холле у лифтов. Оба лифта заняты — табло показывает, на каком они сейчас этаже. Один начинает спускаться.
— Двадцать первый, двадцатый, девятнадцатый, остановился. Двадцатый, двадцать первый… — считает младшая.
— Нажми, — отец указывает ей на кнопку лифта.
Девочка нажимает кнопку и снова принимается считать этажи.

Филипина выбегает из приемной и мчится вниз по лестнице. В холле пролетает мимо девочек с отцом — младшая сообщает, что лифт уже на пятнадцатом этаже и спускается. Опираясь на палку, к ним подходит пожилая женщина.

Филипина выскакивает из здания и бежит вперед. Смотрит на часы. Входит в телефонную будку, набирает номер. Услышав «алло» секретарши, с которой только что разговаривала, произносит:
— Кто-то пытается открыть вашу машину. Снизу звонили, идите скорее!

Повесив трубку, она тут же снова ее снимает, чтобы позвонить еще раз, не опуская вторую монетку.
— Полиция, — раздается на другом конце провода.
— Я вам уже несколько раз звонила, — говорит Филипина. — Вы ничего не сделали, так что теперь через… — Филипина снова смотрит на часы. — Через десять секунд офис человека, о котором я вам твержу уже несколько месяцев, взлетит на воздух вместе с ним.
— Кто говорит? — слышит она взволнованный голос.
— Филипина, — отвечает Филипина.
Она кладет трубку и, отвернувшись, смотрит на здание.

Раздается мощный взрыв. В окнах на четвертом этаже виден столб пламени и густой дым, на соседних этажах вылетают оконные стекла. Все это длится какую-то секунду.
Филипина отворачивается и прячет лицо в ладонях.

Среди дыма, грохота, пламени мы видим лифт, камнем летящий вниз. Крик ужаса — и лифт со всей силы ударяется о бетонный пол, из которого торчат железные конструкции. Пыль…

На рассвете Филипину будит треск выламываемой двери. В квартиру врываются несколько мужчин в камуфляже. У них пистолеты, короткие автоматы, фонарики, и они моментально занимают квартиру, высаживая двери в ванную, кухню и комнаты.
Филипина в одной майке садится на кровати — у ее висков уже два пистолета.
— Не двигаться, — предупреждают девушку. — Ты арестована.
Они зажигают свет. Филипина хочет одеться. Пожалуйста, но в их присутствии.
Филипина надевает трусики, тянется к дверце шкафа.
— Нет, — ударом приклада мужчина останавливает ее руку. — Что тебе?
— Джинсы, — отвечает Филипина, и он одну за другой достает из шкафа нужные ей вещи.

Филипу лет двадцать, у него очень юное лицо. Он надевает полицейскую форму, явно впервые. Отец помогает завязать галстук и с гордостью смотрит на сына.
— Сними это дерьмо, — показывает он на часы.
Филип снимает с запястья цветной «Свотч». Отец идет в свою комнату и через минуту возвращается с изящной золотой «Омегой».
— Им двадцать один год, — сообщает он сыну. — Я завел их, когда ты родился — а погляди-ка … — он демонстрирует, как точно — секунда в секунду — идут часы.
Филип с благоговением застегивает совсем новый ремешок. Отец отступает на несколько шагов и оглядывает сына.
— Повернись, — просит он.
Филип поворачивается и мгновение стоит неподвижно — чуть слишком высокий и чуть слишком худой в этой первый раз надетой настоящей форме. Отец улыбается и тихонько, сам себе, говорит:
— Хорошо.

Решетка с лязгом открывается, и Филипина оборачивается. Она стоит у окна.
— На допрос! — охранник орет совершенно зря, потому что девушка и так уже идет к открытой массивной двери камеры.
В коридоре дежурят еще несколько вооруженных охранников. Тот, который пришел за Филипиной, звонко защелкивает на ее запястьях наручники.
Помещение, в котором следователь допрашивает Филипину, старое, как и все здание. Потертая мебель — и тут же современная техника. Включены магнитофоны. Перед следователем кипа документов, несколько мужчин в форме ходят туда-сюда по кабинету. Следователь спрашивает имя, фамилию, возраст, место рождения, адрес. Филипина отвечает бесстрастно, словно заполняя анкету. На вопрос о профессии реагирует так же механически: «Учительница». И только когда ее спрашивают, замужем ли она, отвечает не сразу:
— Не знаю.
Следователю, однако, нужно знать точно. Филипина задумывается.
— Мы как раз разводились… Это было почти десять лет назад… Муж умер как раз в это время, — говорит она.
— Суд вынес решение о разводе? — спрашивает следователь.
— Не успел.
— Тогда вы вдова, — разрешает ее сомнения следователь и говорит ведущему протокол: — Вдова.
Только теперь мы видим, что протокол пишет Филип. Он кивает и вписывает нужное слово.
— Вы обвиняетесь во взрыве бомбы в нежилом здании, который привел к гибели четырех человек, — зачитывает следователь по своим бумагам официальную формулировку.
Филипина кривит губы.
— Четырех? — переспрашивает она.
— Вследствие взрыва в здании оборвался лифт. В нем находились четыре человека. Отец с двумя дочерьми и неопознанная шестидесятилетняя женщина. Три человека погибли на месте, младшая девочка умерла ночью в больнице, — читает следователь по протоколу.
Филипина резко отворачивается к окну. Филип пишет и, машинально повернув голову, видит лицо девушки. На глаза Филипины наворачиваются слезы, они медленно текут по щекам. Филипина закрывает лицо и плачет уже в голос. Филип записал показания и смотрит на нее, такую беспомощную, как она всхлипывает, спрятав лицо в ладонях. Юноша встает, подходит к столу. Наливает в стакан воды и протягивает Филипине. Она, не глядя, хватает и жадно пьет.
— Вам нечем заняться? — жестко спрашивает следователь, и Филип возвращается за свой столик.
Филипина успокаивается и до нее вдруг доходит весь смысл услышанного.
— А еще в чем? — спрашивает она. — Еще меня в чем обвиняют?
— В принадлежности к террористической организации, в покушении на жизнь владельца фирмы, — сухо сообщает ей следователь.
Филипина прерывает его:
— А погибли только эти четыре человека? — откровенно спрашивает она.
— Да, четыре. В офисе, куда вы подложили бомбу, ничего не случилось. Владельца воздушный поток отбросил к стене — у него сломана рука. Секретарша вышла перед самым взрывом, — отвечает следователь.
Над столом склоняется один из расхаживавших по комнате мужчин.
— К какой организации ты принадлежишь?! — спрашивает он громко, почти переходя на крик. — От кого получила оборудование? Откуда взяла бомбу? Где прошла обучение? Кто конкретно — имя, фамилия, адрес, кличка — дает тебе задания? Кто?! — мужчина орет уже прямо в лицо Филипине.
Филипина отшатывается от его крика.
— Никто, — тихо отвечает она.
К столу наклоняется второй мужчина.
— Кто твой муж? — спрашивает он.
— Он умер.
— Кем он был?
— Студент, — отвечает Филипина.
— От чего он умер? — мужчина говорит тихо, но твердо.
Филипина молчит.
— От чего? — шепчет мужчина.
— Передозировка, — так же тихо отвечает Филипина.
— К какой партии он принадлежал? К левакам?
Филипина пожимает плечами — она не знает.
— У кого брал наркотики?
— У однокурсника, — устало отвечает Филипина.
— Фамилия?
— Вы же знаете, — говорит она. — Я вам два года звонила по его поводу.
Следователь заинтересовался этой информацией.
— Все телефонные разговоры записываются. Мы проверим, — обращается он к присутствующим.
Первый полицейский снова подходит к Филипине. На этот раз он не кричит:
— Что ты преподаешь?
Филипина отвечает с трудом, тихо:
— Математику.
— Где?
— В школе имени Аполлинера.
Филип снова поднимает глаза от своего протокола. Рассматривает Филипину.
— В каком классе? — спрашивает мужчина.
Филипина, прикрыв глаза, наклоняется к нему.
— В каком классе ты преподаешь? — голос звучит по-прежнему спокойно.
Филипина не отвечает.
— В каком классе? — повторяет он.
Филип вскакивает со стула.
— Господин следователь, — говорит юноша, — она в обмороке.
Мужчина отстраняется, и Филипина без чувств сползает на пол. Полицейский хватает стакан и выплескивает остатки воды ей в лицо. Филипина не реагирует. Следователь набирает номер и раздраженно бросает трубку.
— Болтают. — И, обращаясь к стоящему над девушкой Филипу: — Беги за врачом.
Филип неуклюже бежит по коридору, потом по лестнице, задевает полицейских, ведущих арестованного. Открывает дверь кабинета.
— Она потеряла сознание! — кричит он.
Врач, продолжая улыбаться и не отрывая от уха телефонную трубку, спрашивает:
— Кто?
— Женщина, — объясняет Филип. — В комнате для допросов. Арестованная.

Филип пропускает врача вперед. Тот легонько бьет Филипину по щекам, затем, поскольку она не реагирует, собирается сделать укол. Остальные ходят по комнате и разговаривают, заслоняя свет из окна. Филип наклоняется над девушкой. Врач, не попав в вену, ругается. Филип чувствует, как пальцы Филипины сжимают его руку. Ее лицо теперь прямо перед его глазами. Филипина приходит в себя. Она явно не помнит, что произошло, и на всякий случай улыбается.
— Где я? — тихий голос теряется в шуме комнаты.
— В полиции, — отвечает Филип.
Филипина все еще не совсем понимает.
— А вы кто?
— Полицейский, — говорит Филип.
Пальцы Филипины разжимаются.
— Простите, — говорит она и хочет убрать руку.
Ее лицо искажает гримаса боли — врач наконец находит вену.
— Ничего, — говорит Филип, и пальцы снова сжимают его руку.
— Вы мне мешаете! — орет врач. — Выйти всем отсюда!

Филип осторожно высвобождает руку и последним выходит из комнаты.

В коридоре один из полицейских, поручик, открывает дверь в соседнюю комнату. Филип машинально провожает его глазами. Войдя в маленькое помещение, поручик подходит к тому, кто наблюдал за происходящим через зеркальное стекло. Они закрывают за собой дверь, но в последний момент Филип успевает заметить — у того второго рука на перевязи. А мы узнаем в нем стриженного ежиком мужчину в очках — владельца фирмы, которому Филипина подложила бомбу.

Филип, заслонив глаза от ярких лучей заходящего солнца, смотрит наверх. Он во дворе полицейского участка. Огромное старое здание. В окнах лестничной площадки на пятом этаже мелькает несколько фигур — кого-то ведут (а может, несут носилки). Свернув в коридор, они исчезают из поля зрения Филипа — теперь юноша видит одни только маленькие зарешеченные окошки тюрьмы. Он стоит здесь еще какое-то время, пока здание полиции не накрывает быстро передвигающаяся тень: осеннее солнце садится за крыши.

Утро. Отец провожает младшего сына в школу.
— Видел Филипа в форме? — спрашивает он худого и высокого для своих десяти лет мальчика.
Сын кивает, закидывая за спину рюкзак с учебниками.
— Ты ему часы дал. Он мне показывал. А у меня теперь его старые, — демонстрирует мальчик «Свотч» на запястье. — Он со мной разговаривал.
— О чем? — интересуется отец.
— О нашей учительнице, — отвечает сын и выбегает из дому.

Отец смотрит ему вслед и идет в ванную. Заперто. Отец нажимает ручку, прислушивается. Из ванной доносятся непонятные звуки. Он стучит. Дверь открывается — на пороге стоит Филип в майке, в руках у него мокрая простыня.
— Что ты делаешь? — спрашивает отец, заглядывая внутрь.
Филип в ответ улыбается милой широкой улыбкой.
— Стираю — я описался.
— Описался? — удивляется отец. — Пятнадцать лет ничего подобного с тобой не случалось! — Он всматривается в лицо сына. — Что произошло?
Филип, чуть смутившись, молчит и снова улыбается той же улыбкой — неожиданно обаятельная и мальчишеская, она всегда трогает отца.
— Ты мне скажешь? — спрашивает тот.
— Я влюбился, — отвечает Филип.

Филип выходит из аптеки и садится в свою маленькую машину, стоящую у тротуара.

Снова допрос. Усталая, бледная Филипина, не поднимая головы, в очередной раз отвечает на те же самые вопросы. Филип у окна ведет протокол. Дело к вечеру, тени бледнеют. Филипина объясняет, что, работая в школе, она уже несколько лет наблюдает за мелкими торговцами наркотиками. Более десяти ее учеников бросили школу, двое умерли, а месяц назад покончила с собой пятнадцатилетняя девочка. Филипина давно знает, что ее бывший однокурсник, которого она обвиняет в смерти мужа, держит в своих руках торговлю сильными наркотиками. Он ворочает огромными суммами под прикрытием компьютерной фирмы. Филипина пыталась с ним поговорить, но он выставил ее за дверь, а потом прислал двух парней в кожаных куртках — показав ей револьвер и автомат, они объяснили, что часто и охотно пользуются этими игрушками. Она писала в полицию и в МВД, много раз звонила, сообщая о местах встреч торговцев и о том, каким образом происходит оплата. Никакой реакции.
— Мы проверили — ни в одном рапорте ваши звонки не упоминаются, — говорит следователь.
— Именно поэтому я и купила бомбу, — отвечает Филипина и вдруг вспоминает: — В моей квартире есть копии писем. Я сначала посылала их по почте, но последние приносила сама. Там есть печать полиции, что они приняты.
Следователь просит кого-то принести протокол обыска и объявляет короткий перерыв. Филип поднимается со своего места, извиняется и выходит.

В туалете он подходит к зеркалу и вынимает из верхнего кармана мундира маленькую отвертку и кусочек провода. Развинчивает вилку автоматической сушилки. Меняет местами проводки, подключает принесенный с собой и снова все закручивает.
В коридоре он бросает несколько жетонов в автомат c кофе. На маленький поднос ставит несколько пластмассовых стаканчиков. Оглянувшись — не идет ли кто-нибудь, бросает в один из них маленькую белую таблетку. В коридоре уже темно, и Филип включает свет.

В комнате для допросов уже зажгли все лампы, за окном ночь. Полицейские и следователь допивают принесенный Филипом кофе. Филип внимательно следит за ними и облегченно вздыхает, увидев, что мужчина с большим перстнем на пальце делает последний глоток и отставляет пустой стаканчик.

Следователь спрашивает, находились ли копии писем в зеленой бамбуковой шкатулке в верхнем ящике стола. Филипина кивает — да, именно там. Следователь зачитывает опись вещей, найденных в шкатулке. Несколько любовных писем мужа. Филипина снова кивает — да. Письма сестры, живущей в Канаде — да, все правильно. Копия автобиографии, написанная Филипиной для дирекции школы семь лет назад, — тоже верно. Два тоненьких золотых обручальных кольца — да. И сверху короткое трагическое письмо, написанное месяц назад ее ученицей. Филипина утвердительно кивает, ожидая продолжения, но его нет. Следователь, заметив удивление Филипины, протягивает ей протокол обыска.
— Подписано поручиком и сержантом, проводившими обыск, — говорит он.
Филипина внимательно читает.
— Это ваша подпись? — спрашивает она поручика.
Тот подтверждает.
— И там больше ничего не было?
— Ничего, — говорит поручик.
Филипина опускает голову. Филип, наблюдающий за мужчиной с перстнем, видит, как тот беспокойно ходит по комнате. Подойдя к открытому окну, делает несколько глотков свежего воздуха, сжимает челюсти.
— Может, вы их куда-нибудь еще положили? — спрашивает следователь, но Филипина отрицательно качает головой.
Поручик повышает голос.
— Кто тебе дал бомбу? — спрашивает он.
Филипина не отвечает.
— Фамилия человека, который дал тебе бомбу!
Филипина, опустив голову, молчит. Мужчина с перстнем извиняется и быстро выходит из комнаты. Филип провожает его взглядом — теперь он явно чего-то ждет. Филипина неожиданно поднимает голову и, глядя поручику прямо в глаза, говорит так же громко, как он:
— Купила у серба. Чуть-чуть дешевле огнемета или пушки. Его зовут Милан, я могу сказать, где он бывает. Но я хочу назвать вам другие фамилии. Ближайших сотрудников человека, которого я хотела и сейчас хочу взорвать. Его курьеров, связных, наркодилеров и тех, кто отмывает его деньги в Швейцарии.
Поручик прерывает ее:
— Тебя обвиняют в убийстве четырех человек… — кричит он уже громко, — и ты не выйдешь отсюда до конца своих дней! Твою организацию мы расколем — все дадут показания против тебя. Этим обычно и кончается. А ты здесь помрешь, — заканчивает он, наклоняясь к Филипине.
— Там действительно было двое детей? — спрашивает она.
— Да! Было! И их отец! И старая женщина! — продолжает орать поручик.
Но Филипина уже не реагирует. Она машинально вытирает нос — похоже, плачет. Ее просторный свитер с карманами висит на спинке стула.
Филип записывает, то и дело поглядывая на дверь. С того момента как мужчина с перстнем пошел в уборную, прошло уже две минуты.
— Вы будете давать показания? — спрашивает следователь.
Филипина качает головой. В это время гаснет свет.
— Что, черт возьми, происходит? — кричит поручик.
Он подходит к светлому квадрату окна и выглядывает.
— Похоже, везде погасло, — сообщает он следователю, который встает и тоже подходит к окну.
Филип поднимается, чтобы дать ему пройти и, пока те смотрят на темный двор, быстро подходит к стулу Филипины и, наклонившись, кладет что-то в карман ее свитера. Тихонько говорит:
— Я вам кое-что положил в карман. — И возвращается на место.
Спустя мгновение зажигается тусклое аварийное освещение.
— Ну вот… — с облегчением говорит следователь, садясь за свой стол.
Мужчина с перстнем входит в комнату.
— Только поднес руки к сушилке — пробки вылетели, — говорит он.
Следователь потягивается.
— Хватит на сегодня.
Он берет трубку и просит увести арестованную.

Филипина встает и надевает свитер. Один карман явно что-то оттягивает. Филипина на мгновение задумывается, не зная, как быть, бросает взгляд на Филипа, который тоже обеспокоенно смотрит на нее, и сует руки в карманы. Появившийся охранник выводит ее из комнаты. Филип облегченно вздыхает.

Филипина дожидается, пока охранник запрет все замки и закроет окошко глазка. Лезет в карман и обнаруживает там маленький диктофон с миниатюрными наушниками. Вкладывает наушник в ухо, нажимает кнопку.

Филип копается отверткой в штепселе сушилки. Вынимает свой проводок и вновь соединяет остальные. Закручивая последние гайки, слышит, что дверь туалета открывается. Филип подносит руки к сушилке — она включается. Мужчина с перстнем удивленно смотрит на юношу. Филип равнодушно произносит:
— Работает.

Филипина слышит в наушниках голос Филипа.
— «…я разговаривал с братом. Ему десять лет, он учится в вашем классе. Он сказал, что вы его любимая учительница. Сказал, что никто в школе не верит, что вы могли сделать что-то плохое. Сказал, что вы хорошая. Я тоже так думаю. Мы с братом считаем, что вы хорошая, и я не хочу, чтобы вы тут сидели. Они правы — если ничего не делать, вы здесь и умрете. Но я так не хочу. Если вы согласны, скажите «да» и оставьте кассету под столиком в комнате для допросов. Там, под столешницей есть маленькая полочка. Положите, пожалуйста, кассету туда. Я ее заберу, когда надо. Я вам все это говорю и все сделаю. Сделаю, потому что люблю вас. Я никогда никого не любил и никого другого любить не буду».
На этом запись кончается. Филипина на мгновение задумывается над услышанным. Нажимает кнопку «стоп», потом перематывает пленку к началу.

В помещении, заставленном разной техникой и отделенном от комнаты для допросов темным стеклом, двое мужчин внимательно прислушиваются к раздающимся из мощных усилителей звукам в камере Филипины.
— Что это было? — спрашивает знакомый нам поручик.
— Вроде как кнопка радио или магнитофона, — отвечает техник.

Какое-то время они вслушиваются, и техник различает звук перематываемой магнитофонной пленки. На специальных катушках крутится лента. Поручик просит техника, чтобы тот попытался убрать шумы, сделал четче звук и направил микрофон на Филипину. Техник нажимает разные кнопки и мгновение спустя уже более отчетливо слышно, как Филипина включает магнитофон. Можно также смутно различить тихий голос Филипа, доносящийся из маленьких наушников.
— «Вы меня не заметили — я сижу у окна и веду протокол, а на первом допросе дал вам воды…»

Филип, стоя в парке на другой стороне улицы, смотрит на здание полиции. В одном из окон на несколько секунд появляется едва различимая фигурка. Юноша, не шевелясь, вглядывается в нее.

Запись закончилась. Филипина прячет наушники и диктофон. Ложится на неудобную узкую койку. Кладет голову на подушку и закрывает глаза.

Охранник уводит Филипину — допрос только что закончился. Следователь и полицейские собираются и не спеша выходят.
Филип приводит в порядок внесенные в компьютер показания, возится с принтером. Из соседней комнаты выходит поручик. Вместе с мужчиной с перстнем он подходит к Филипу.
— Покажи две последние страницы, — говорит поручик, не обращая внимания на юношу.

Филип показывает на экране две последние страницы показаний. Поручик внимательно прочитывает несколько строк. Когда они выходят, Филип неуверенно глядит им вслед. Включает принтер, открывает дверь в коридор и в соседнюю комнату, проверяя, пусто ли там. Подходит к столику, за которым сидела Филипина и протягивает руку под столешницу. Несколько секунд с разочарованным видом ищет. Неожиданно в углу полочки его рука нащупывает кассету. Филип незаметно кладет ее в карман брюк.
В маленькой машине, выезжая из ворот отделения полиции, он вставляет кассету в магнитофон. Включает его и ясно слышит голос Филипины: «Согласна». Дальше — тишина. Ничего больше девушка не сказала.

В небольшой мастерской Филип по оттиску на пластилине делает маленький ключ к американскому замку. Он работает миниатюрными тонкими напильниками, а младший брат, стоя рядом, сравнивает ключ с оттиском.
— Не боишься? — спрашивает он Филипа.
— Боюсь, — отвечает тот. — Но другого выхода нет. А ты?
— Я тоже, — отвечает брат.
Закрыв глаза и сосредоточившись, Филип медленно говорит в магнитофон:
— …около десяти у вас заболит живот. Вы выйдете в туалет, вернетесь через несколько минут. Если найдете там то, что я оставил, пожалуйста, дайте мне знать…

Филипина в своей камере слушает продолжение инструкции Филипа.
— «…около одиннадцати вам опять станет нехорошо. Вы выйдете в туалет и все приготовите. Услышите, как в коридоре звонит телефон. Потом звонки прекратятся — охранник возьмет трубку. Тогда вы выйдете из туалета, сядете в лифт, спуститесь в гараж, по лестнице подниметесь на полуэтаж».

За темным стеклом поручик вместе с техником, делая пометки, слушает нечеткий голос Филипа.
«…Вы выйдете через маленькую дверь на задний двор, потом по тропинке вокруг ограды на улицу. Выбросите свитер в мусорный контейнер и пойдете прямо на вокзал. Там сядете на южный поезд и выйдете на третьей остановке. Вечером я приеду на машине…»

Когда звучат последние слова, в комнату входит коротко стриженный мужчина с рукой на перевязи. Глядя на него, поручик дожидается признания Филипа в любви и щелчка кнопки «выключить».
— Ну что — дадим им сбежать? — тихо обращается мужчина с рукой на перевязи к поручику.
Тот согласно кивает, потом говорит технику:
— Сотри это все.
Техник перематывает пленку и нажимает кнопку «стереть».
— Я не должен тебе напоминать… — говорит поручик.
Техник улыбается:
— Никому, — говорит он.
— Ни слова, — серьезно подтверждает поручик.

Филип с братом на толкучке. Возле лотка с джинсами они сравнивают несколько пар. Филип смотрит, как брат сосредоточенно подбирает цвет.
— Почти такие, — говорит он.
— Почти или точно? — спрашивает Филип.
Мальчик на мгновение задумывается.
— Точно такие, — решает он наконец.
— Две пары таких джинсов, — обращается Филип к продавщице и ребята подходят к лотку с кроссовками.

В здании полиции еще тихо. Филип осторожно пытается вставить ключ в американский замок. Ключ легко входит. Филип поворачивает его и оказывается внутри. Это какой-то специальный туалет с одной-единственной кабинкой посередине. Между полом и дверцей — полуметровый просвет. Филип быстро входит в кабинку, и через приоткрытую дверь мы видим, как он вешает на крюк большую сумку, записку и ключик. Выходит, закрывает тем же ключом дверь и идет в глубь коридора. У лифта лежит его битком набитый рюкзак. Филип берет его и исчезает в лифте.

Охранник открывает дверь и вводит в комнату для допросов Филипину. Следователь, полицейские и Филип за своим столиком у окна явно ее ждали.
— Вам лучше? — спрашивает следователь.
Филипина качает головой — мол, не очень — и садится.
Филип пытается поймать ее взгляд, но Филипина смотрит только на следователя.
— В туалете я нашла сумку, записку и ключик, — говорит Филипина.
— Когда? — спрашивает следователь.
Филип сглатывает слюну.
— Месяц назад, — говорит Филипина и бросает короткий взгляд на Филипа. — В записке было написано: «Не мешайте мне». Ключ оказался от старой ботанической мастерской. Карла висела там уже три дня, а вы искали ее по всей стране. Она была на четвертом месяце беременности и полгода носителем вируса СПИ Д. Ваши коллеги не желали слушать, откуда у нее героин, а в особенности, — не желали знать, откуда он у продавца. Отец ребенка умер в больнице неделю назад.
— От чего? — интересуется следователь.
— От передозировки, — отвечает Филипина.

Брат Филипа — он в джинсах и ярко-красной футболке, — то и дело поглядывая на часы, кружит вокруг телефонной будки. Перекладывает из руки в руку набитый полиэтиленовый пакет. Проверяет, работает ли телефон и выходит из будки. Теперь видно, что автомат как раз за углом улицы, на которой находится внушительное здание полиции.

— Охранник! — кричит следователь, а когда тот появляется, указывает на морщащуюся Филипину. — Отведите в туалет.
Филипина встает и в сопровождении охранника выходит из комнаты.
Охранник открывает туалет, в который утром заходил Филип, пропускает туда Филипину и закрывает дверь. Смотрит в глазок и видит, как она запирается в кабинке. Теперь в полуметровой щели над полом видны уже только ее ноги в джинсах. Охранник прохаживается рядом по коридору.

В телефонной будке брат Филипа набирает номер.
— Внутренний триста пятьдесят четыре, пожалуйста, — говорит он, когда на другом конце провода снимают трубку.

Слышно несколько гудков внутреннего телефона, наконец кто-то отвечает.
— Подождите, пожалуйста, — произносит мальчик, — соединяю вас с ординатором кардиохирургии. Вам придется немного подождать, — добавляет он и, оставив трубку болтаться в воздухе, выскакивает из будки и бежит к зданию полиции.
Охранник ждет у телефона — он явно обеспокоен. Время от времени он повторяет: «Алло, алло…» — и снова ждет. Телефон стоит за поворотом коридора — отсюда не виден туалет. Наконец он оставляет трубку висеть и бежит проверить, все ли там в порядке. Открывает дверь и по-прежнему видит в щели под дверцей ноги Филипины. Возвращается к телефону и снова говорит: «Алло!»

В ожидании Филипины все пользуются передышкой. Полицейские звонят, Филип ест бутерброд. Окно открыто. Вдруг Филип выглядывает во двор.
— Господин следователь! — восклицает он.
Следователь и полицейские подбегают к окну.

— Смотрите! — показывает юноша. — Это не она?

К воротам быстрым шагом направляется не очень четко различимая с такого расстояния фигура в джинсах, кроссовках и свободном свитере Филипины. Мужчина с перстнем выхватывает пистолет и начинает целиться, но поручик выбивает оружие у него из рук.
— Не стреляй! — кричит он и хватает свой радиотелефон.
Фигура в джинсах и свитере исчезает за воротами.
— Где вы там? — орет поручик.
— У заднего входа, — отвечает кто-то так громко, что слышно Филипу.
— Давайте к главным воротам — она бежит на улицу! — приказывает поручик и сам выскакивает из комнаты.

Раздается визгливый сигнал тревоги. Охранник влетает в туалет и дергает дверцу кабинки — она, оказывается, не заперта. Возле сиденья стоят набитые чем-то джинсы, снизу они вложены в кроссовки.

Выйдя из ворот полиции, брат Филипа тут же снимает свободный свитер и бросает его в мусорный контейнер.

Филипина выходит из лифта на последнем этаже. Разворачивает записку, оставленную Филипом в кабинке. Сворачивает в узкий коридор.

Брат Филипа — теперь он в красной футболке — переходит на другую сторону улицы и вешает все еще болтающуюся трубку телефона-автомата. Садится в подошедший автобус как раз в ту минуту, когда из ворот полиции выбегают поручик и двое полицейских в штатском.

Филипина, глядя в инструкцию, поднимается по лесенке, которой пользуются, видимо, довольно редко. В конце длинного коридора находит в потолке люк. Поднимает его и оказывается на чердаке. Здесь одеяла, подушка, минеральная вода и металлические скаутские кружки — все это из стоящего рядом рюкзака Филипа. Чердак огромный, с толстыми деревянными балками. На потолке полустершиеся рисунки. По углам — много лет стоящая без употребления мебель.

— Испарилась, — говорит поручик двум полицейским, стоя на улице перед зданием полиции.

Одного он посылает на вокзал, другого — на третью станцию по южному направлению.
Следователь складывает свои бумаги.
— Похоже, на сегодня конец. А может, и вообще, — обращается он к Филипу.
Юноша вставляет в принтер бумагу.
— Я все распечатаю. К завтрашнему дню, — обещает он выходящему из комнаты следователю и включает принтер — в нем одна за другой исчезают белые страницы.

Филип приподнимает люк в полу чердака и беспокойно оглядывается. На первый взгляд чердак пуст. Филип входит и лишь мгновение спустя замечает, что в уголке, возле небольшого окна лежит Филипина. Он тихо подходит, последние шаги делает на цыпочках. Филипина спит, укрывшись одеялом и положив голову на подушку. Филип садится на корточки и разглядывает ее вблизи. Смотрит, как она дышит, ему кажется таким трогательным и то, как она держит руку, и короткие волосы на затылке. Филип не хочет ее будить, он прислоняется к старому креслу и внимательно наблюдает за ней.

На потертом полу — отсветы заходящего солнца. Филипина стоит у окна, пытаясь головой заслонить солнечные лучи, которые медленно приближаются к лицу Филипа — он спит, прислонившись к креслу и раскинув руки. Изображая из себя ширму, Филипина наклоняется к юноше. Теперь уже она внимательно рассматривает его. Протягивает палец к раскрытой ладони Филипа. Тот открывает глаза.
— Сколько тебе лет? — спрашивает Филипина.
— Двадцать один, — отвечает Филип.
— Ты сжал мой палец, как младенец, — говорит Филипина.
— Да, — соглашается юноша.
— Почему ты изменил план? На пленке говорилось, чтобы я вышла через главный вход, а в записке, в уборной…
— Я испугался, что план уж слишком прост. Через главный вход вышел мой брат в таком же, как у тебя, свитере. Они приняли его за тебя, а ты уже поднималась в лифте. Отец всегда говорил, что в соответствующий момент нужно сделать то, чего никто от тебя не ожидает…
— Откуда ты знаешь этот чердак, все эти лифты, выходы?.. — спрашивает Филипина.
Филип улыбается.
— В детстве я болтался здесь целыми днями. Отец несколько лет был шефом районной полиции.
— Ты хотел, чтобы я убежала… — говорит Филипина. — Когда это пришло тебе в голову?
— Когда я понял, что они уничтожили твои письма в полицию. Они специально это сделали, — объясняет Филип.
— Знаешь, почему я тогда сказала: «Согласна»? — продолжает спрашивать Филипина.
Филип качает головой — нет, он не знает.
— Я не хочу избежать наказания. Я убила нескольких невинных людей и хочу нести за это ответственность. Но прежде… — Филипина делает паузу, — чем это произойдет, я хочу уничтожить того, кто виновен во всем. Поэтому я и хотела убежать.
— Только поэтому? — уточняет Филип.
Филипина все еще совсем рядом с его лицом. Она опускает глаза.
— Теперь мне кажется, что да. Не знаю.
— Надо узнать, — спокойно произносит Филип.
— Как?
— Нужно его убить, — отвечает Филип.

В кабинете поручика Филип набирает записанный на бумажке номер и звонит в офис, находящийся в элегантном высотном здании, — мы узнаем приемную, в которую Филипина когда-то принесла бомбу. Он просит секретаршу соединить его с шефом. Тот занят. Тогда Филип просит передать, чтобы шеф как можно скорее позвонил поручику. Секретарша спрашивает, знает ли он телефон. Филип говорит, что да. Уже ночь, в полиции на этом этаже пусто. В ожидании звонка Филип обнаруживает в столе поручика ключик и открывает небольшой сейф. Достает пистолет, привинчивает глушитель и протягивает Филипине. Телефонный звонок. Филип поднимает трубку и сообщает звонящему, что поручик хочет как можно скорее с ним увидеться.
— Где? — спрашивает мужчина.
— В своем кабинете, — объясняет Филип.
— Вы ее поймали? — интересуется тот.
— Да… — говорит Филип. — Ее тяжело ранили при попытке к бегству.
Он кладет трубку.

Из освещенного элегантного высотного здания выходит коротко стриженный мужчина с рукой на перевязи. Подъезжает машина, мужчина садится и говорит водителю:
— Подбрось меня к полиции. Потом ты свободен — меня отвезут.
Машина трогается.

Коридор. Приближается мужчина с рукой на перевязи. Перед кабинетом поручика его ждет Филип.
— Внизу сказали, что поручика нет, — говорит мужчина.
— Ему пришлось выйти — она умерла. Он просил вас немного подождать, — объясняет Филип и открывает дверь.
Мужчина входит и тут же видит Филипину с направленным на него большим пистолетом.
— Узнаешь меня? — спрашивает девушка.
— Да, — отвечает тот и хочет выйти, но Филип закрывает дверь и придерживает ручку, которую мужчина изнутри пытается повернуть. Филипу приходится держать изо всех сил, наконец из-за закрытой двери раздается глухой хлопок выстрела. Юноша ждет еще минуту и входит. У двери лежит мужчина с рукой на перевязи, вместо лица у него огромная рана. Филипина стоит напротив и все еще целится куда-то вперед. У нее дрожат руки. Пистолет направлен в лицо Филипу.
— Все, — говорит она после долгого молчания.
Филип подходит к девушке, вынимает из ее рук пистолет и старательно его вытирает. Откручивает глушитель и тоже вытирает. Затем убирает все это в сейф. Запирает его на ключ. Вытирает ключ и захлопывает ящик стола. Обернувшись, видит, что Филипина села.
— Это ничего не изменит, — говорит она.
— Наверное, ничего, — соглашается Филип.
— Я останусь здесь, — сухо заявляет девушка.
Филип какое-то время смотрит на нее, подходит и садится на стул рядом.
— Я тоже, — говорит он спокойно.
Филипина глядит на него. Юноша опускает голову. Филипина встает.
— Пошли обратно.

В лифте Филипина широко раскрытыми глазами смотрит на Филипа. У кончика его скривившегося рта тоненькая струйка слюны. Филипина вытирает ее рукавом. Они открывают люк чердака. Филипина входит первая и, сделав несколько шагов, едва не падает. Филип отпускает люк и в последний момент подхватывает ее. Подводит к одеялам и укладывает. Филипина сворачивается клубочком. Филип неловко гладит ее по голове.
— Больше нет никаких причин, чтобы бежать? — спрашивает он.
Филипина качает головой — она не знает.
— А какие еще? — спрашивает она мгновение спустя.
— Жить, — отвечает Филип. — Еще немножко пожить.
Филипина закрывает глаза — кажется, что она спит.
— Я бы хотел, чтобы ты показала мне город, где родилась, свою школу, свою церковь или дерево… — тихо говорит Филип, а Филипина все лежит с закрытыми глазами. — Я могу сейчас уйти домой — и тогда искать будут только тебя. Могу остаться — и будут искать нас обоих, — продолжает Филип, словно сам для себя взвешивает эти возможности.
В этот момент Филипина открывает глаза.
— Они нас убьют, — говорит она. — Лучше, если убьют только меня.
Филип качает головой — нет, не лучше. Потом ложится рядом и закрывает глаза.

Они просыпаются от лучей солнца. Почти одновременно открывают глаза. Долго и внимательно смотрят друг на друга. На губах Филипины появляется осторожная улыбка. Филип улыбается более смело. Протянув руку, берет стоящую в изголовье бутылку с содовой и дает Филипине. Она жадно делает несколько глотков и возвращает Филипу. Он приникает к ней губами и медленно, большими глотками пьет — видно, как двигается сильно выдающийся кадык. Затем ставит бутылку на пол.
— Мне так хорошо спалось, — говорит Филипина. — Вчера я выстрелила ему прямо в лицо, а потом всю ночь спала спокойно, первый раз за несколько лет.
— Может быть, потому, что ты выстрелила ему прямо в лицо? — размышляет Филип.
— Нет, не поэтому, — говорит Филипина. — Ты спал рядом, и я чувствовала себя в безопасности.

Снизу, со двора до них доносятся какие-то крики, мгновение спустя раздается сирена «скорой помощи». Филип, а за ним Филипина сбрасывают одеяла и встают у окна. Во двор въезжают две «скорые» и еще несколько автомобилей, из которых выходят мужчины. Между машинами крутятся полицейские. Даже отсюда можно узнать поручика. Он ведет приехавших в здание, а несколько других полицейских закрывают главные ворота, чтобы сдержать толпу журналистов, фоторепортеров и телеоператоров.

— На этот раз им даже не надо никуда ехать, все на месте. Мы в том числе, — Филип поворачивается к Филипине.
Филипина беспокойно топчется на месте.
— Им и в голову не придет, что мы несколькими этажами выше, — продолжает Филип и останавливается.
— Мне кое-куда надо… — говорит Филипина.
— В туалет? — спрашивает Филип.
Девушка кивает. Юноша ведет ее к люку и открывает его. Показывает короткую лесенку в коридор и дверь.

— Там туалет и душ. Ими давно никто не пользуется, но вода есть, я проверял, — говорит он.
Филипина делает несколько шагов по ступенькам и исчезает за указанной дверью. Филип выглядывает, проверяя, все ли в порядке. Вдруг он слышит приближающиеся снизу женские голоса и, подавшись назад, чуть прикрывает люк. Это две уборщицы. Оживленно разговаривая, они входят в дверь рядом с той, за которой исчезла Филипина. Филип делает щель пошире и слышит, как женщины гремят ведрами и щетками. Через несколько секунд снова прикрывает дверцу. Уборщицы, уже без халатов, появляются из кладовки и идут в туалет. Филип готов броситься вниз и вмешаться, если что, но вскоре женщины спокойно выходят и скрываются в глубине коридора.

Он облегченно закрывает люк и вынимает из рюкзака банку растворимого кофе. Ложечкой насыпает кофе в металлические кружки и заливает холодной водой из бутылки. Снова роется в рюкзаке, находит плитку шоколада и старательно разламывает ее на мелкие кусочки. Опять сирена. Филип подходит к окну. Перед закрытыми воротами, облепленными журналистами, стоит полицейская машина с включенной мигалкой. Журналисты пытаются заглянуть внутрь. Филип не замечает, как люк в полу открывается и Филипина — в одной майке, с мокрыми волосами, держа в руках свою одежду и ботинки, — подходит к нему. Он испуганно вздрагивает, когда девушка дотрагивается до его руки.
— Это я, — успокаивающе говорит она и хочет что-то добавить, но Филип показывает ей на происходящее во дворе.
Полицейская машина въехала во двор. Из нее выводят брата Филипа.
— Это мой брат, — говорит Филип.
Полицейские ведут мальчика в здание, стараясь, чтобы его не заметили стоящие снаружи журналисты.
— Что они с ним сделают? — спрашивает Филипина.
— Ничего, — отвечает Филип. — Ему еще нет двенадцати — они ничего не могут сделать.
— А он об этом знает? — спрашивает Филипина.
Филип пожимает плечами. Он хочет повернуться, но Филипина останавливает его.
— Не оборачивайся. Я в одной майке, вся мокрая. Мне надо высохнуть. Кто это был?
— Где? — спрашивает Филип.
— Я хотела принять душ, собиралась было пустить воду и вдруг услышала женские голоса. Женщины вошли в туалет, вымыли руки и вышли.
— Уборщицы, — говорит Филип. — Я не знал, что у них тут есть комнатка.
— Одна из них утром обнаружила мужчину с пробитой головой, — говорит Филипина. — Они как раз это обсуждали. Она сказала, что такую картину не забудешь до конца своих дней.
— Я приготовил кофе, — говорит Филип.
— Подожди, я уже высохла. Сейчас оденусь.
Филипина касается пальцами век Филипа и отходит.
Несколько секунд юноша послушно стоит с закрытыми глазами, но потом открывает их и оборачивается. Видит, как Филипина, спиной к нему, натягивает джинсы. Спина у нее голая — теперь она надевает майку. Оборачивается и встречает взгляд Филипа. Какое-то время они стоят, глядя друг на друга. Филип спокойно произносит:
— У тебя попка яблочком, — и улыбается.
— Что? — переспрашивает Филипина.
— Говорят, у женщин попка бывает яблочком, а бывает грушей. У тебя яблочком.
Филипина внимательно смотрит на него. Потом не спеша подходит. Теперь она совсем близко.
— Хочешь меня поцеловать?
— Если ты меня любишь — да, — отвечает Филип.
Филипина мгновение стоит неподвижно, а потом очень медленно приближает губы к губам Филипа и нежно целует его. Поцелуй становится более страстным. Оба стоят с опущенными руками, не касаясь друг друга. Филип начинает целовать ее все более горячо, он дрожит. Филипина отводит губы.
— Ты весь дрожишь, — говорит она тихо.
Филип так же тихо спрашивает:
— Ты меня любишь?
Филипина не отвечает. Глядя ему в глаза, снова приближает губы к его губам, и они страстно целуются. Теперь они обнимаются, и, видимо, поэтому Филипина не замечает, что Филип медленно сползает вниз по стене. Когда он тянет ее за собой, Филипина отрывает губы. Филип садится на корточки.
— У меня голова кружится, — признается он.
Филипина присаживается рядом.
— Я это в кино несколько раз видел. Не похоже, чтобы у кого-нибудь кружилась от этого голова. А у меня кружится…
Филипина улыбается.
— Ты когда родился? — спрашивает она.
— Второго сентября тысяча девятьсот семьдесят шестого года, — отвечает Филип, и Филипина начинает смеяться.
— В котором часу? — уточняет она.
— Утром. В восемь, — отвечает Филип и, заметив, что Филипина смеется, спрашивает, в чем дело.
— Я знаю, где я тогда была, причем совершенно точно, — объясняет девушка. — Это был мой день рождения и первый день учебного года. Мама подарила мне новое платье. Оно было велико. В восемь начался первый урок. Я сидела в классе, гордилась своим новым платьем и стеснялась, что оно велико и все это видят. Поэтому в восемь утра, как раз когда ты родился, я расплакалась.
— Ты родилась в тот же день, что и я? — спрашивает Филип.
Филипина подтверждает.
Филип на мгновение задумывается.
— Странно… — говорит он.
Филипина возражает:
— Второго сентября родились несколько миллионов человек.
Филип готов согласиться, но быстро находит контраргумент.
— Да, — говорит он. — Но мы вдвоем сидим на этом чердаке.
Ему вдруг что-то приходит в голову.
— У них там наверняка есть электрический чайник. Необязательно пить холодный кофе, — говорит он, встает, берет обе кружки, поднимает люк и спускается по лесенке.

Комнатка уборщиц не заперта. На столе, среди ведер и порошков, Филип обнаруживает электрический чайник. Проверяет, есть ли вода и включает. На мгновение замирает, увидев на подоконнике телефон. Поднимает трубку. Набирает три цифры и, услышав ответ, быстро и сухо спрашивает:
— Младший Ариэль сказал что-нибудь?
— Сказал, что ему нет двенадцати и мы ничего сделать не можем, — отвечает мужской голос и, в свою очередь, спрашивает: — Кто говорит?
Филип молчит.
— Кто говорит? — уже громче повторяет мужчина на другом конце провода.
Филип нажимает на рычаг. Потом снова набирает тот же номер и, снова услышав мужской голос, произносит прежним решительным тоном:
— Перезвоните мне, все время разъединяется, — и, не дожидаясь вопроса «кто говорит?», вешает трубку.
Вода в чайнике кипит. Филип выплескивает холодный кофе в раковину и наливает в кружки кипяток. Держа их перед собой, поднимается по лесенке и открывает люк.
Филипина ждет его.
— Я до сих пор не знаю, как тебя зовут, — говорит она.
— Филип, — отвечает он, все еще стоя на лесенке.
— Можно было догадаться — это же так просто, — говорит она.
Филип захлопывает люк.

Филип, одетый, лежит на Филипине, сильно вжавшись между ее ног. На ней синие джинсы и майка. Они наконец оторвались друг от друга после долгого утомительного поцелуя. У обоих учащенное дыхание. Филип держит руку над ее грудью.
— Можно до тебя дотронуться? — спрашивает он.
И Филипина кивает — да, можно.
Филип медленно опускает ладонь и касается ее груди под тонкой материей. Филипина помогает ему, направляя руку под майку. Филип, дыша еще более взволнованно, слушается. Страстно гладит ее грудь. Когда он хочет поднять майку, Филипина чуть замирает. Филип дотрагивается до ремешка ее джинсов. Филипина уже не помогает ему, но и не мешает. Филип дрожащими руками расстегивает пояс и только сейчас замечает, что девушка лежит неподвижно, глядя ему прямо в глаза. Филип останавливается.
— Ты хочешь? — спрашивает он, помолчав.
Филипина мотает головой — нет. Филип застегивает пояс, опускает майку и, немного смутившись, улыбается. Очень осторожно гладит девушку по голове, ероша короткие волосы.
— Прости, — говорит он.
— Не извиняйся, не надо, — тихо отвечает она.
Филип все гладит ее по голове, дотрагивается до носа, губ. Какое-то время они не слышат все усиливающиеся раскаты грома и барабанящий по крыше дождь. И лишь когда первые капли падают Филипине на лицо — видимо, крыша течет — замечают, что началась гроза. Филипина пытается увернуться от капель. Вода начинает лить уже струей, и Филип поднимается. Крыша протекает не только здесь — на полу видны темные пятна.
Филип расставляет на полу металлические кружки от кофе, разрезает большим складным ножом пластмассовую бутылку, превращая ее в дополнительную посудину. Выглядывает в окно. Над городом висит большая черная туча. Он опускает глаза и видит, как к воротам подходит насквозь вымокший, но словно бы не замечающий дождя отец. Филип смотрит на часы.
— Уже пять, — говорит он Филипине. — Видишь?
Филипина глядит на входящего в здание мужчину.
— Кто это? — спрашивает она.
— Мой отец. Он идет за братом. Они могут задержать его только до пяти, и папа об этом знает, — отвечает Филип, а когда отец исчезает в дверях, добавляет: — Я бы хотел, чтобы вы с ним когда-нибудь познакомились. Он бы тебе понравился.
Филипина улыбается.
— Вряд ли мы еще с кем-нибудь в жизни успеем познакомиться, — говорит она без грусти или отчаяния и на мгновение задумывается. — Но, может, мы лучше узнаем себя. Это да.
— Ты с ним познакомишься. Я тебе обещаю, — заявляет Филип решительно и снова высовывается в окно — из двери выходят отец с братом.

Отец обнимает сына за плечи, укрывает его, насколько это возможно, полицейской плащ-палаткой. Когда они проходят через ворота, мальчик на секунду останавливается и провожает взглядом проезжающие по улице нагруженные грузовики. Они сворачивают и въезжают в ворота внутреннего двора — из окна их не видно.
— Что он такое увидел? — спрашивает себя Филип.
— Что? — переспрашивает Филипина.
Филип пожимает плечами.
— Не знаю, — говорит он. — Брат остановился и внимательно на что-то посмотрел.
Стемнело. Отыскав в рюкзаке фонарик, Филип подходит к окну.
— В десять малыш должен рассказать мне, как дела, — говорит он ничего не понимающей Филипине.
Спустя мгновение он видит, как далеко в кустах начинает мигать свет.
— Есть, — говорит он и, пытаясь объяснить понятнее, добавляет: — Мы с ним в одной скаутской дружине. Выучили азбуку Морзе.
Филипина наблюдает за мигающим вдалеке светом фонарика и Филипом, который тоже зажигает и гасит фонарь.
— Что он говорит? — спрашивает она после очередного обмена сигналами. — Ты мне переведешь?
— Они ничего не знают, — медленно переводит Филип. — Ничего плохого ему не сделали.
И Филип снова начинает сигналить.
— Я говорю брату, чтобы он возвращался домой, я позвоню, — объясняет он, но тут далекий огонек быстро зажигается и гаснет. — Опасность, — говорит Филип. — Он сказал: «опасность».
Фонарик в кустах зажигается и гаснет, передавая какую-то длинную фразу.
— На внутреннем дворе свалили черепицу и кровельный толь, — переводит каждое слово Филип. — Ремонт крыши.
Фонарик опять зажигается и гаснет несколько раз, но Филип молчит.
— Что он сказал? — спрашивает обеспокоенная Филипина.
— Он говорит — мы объявлены в розыск, — неохотно отвечает Филип.
Фонарик в кустах гастен, потом мигает еще три раза на прощание и связь обрывается. Филип задумывается. Они идут в другой конец чердака. Филип высовывается в маленькое окошко и действительно видит внизу кучи черепицы, толя и других материалов, приготовленных для ремонта крыши. Он оборачивается к Филипине.
— Придется отсюда уходить, — говорит он.
— А ты знаешь, как? — спрашивает Филипина.
— Знаю.
— А куда нам деваться, тоже знаешь?
Филип молчит — этого он не знает. Филипина улыбается.
— Вчера ночью ты хотел, чтобы я тебе показала несколько мест… — говорит она.
Филип помнит их ночной разговор.
— Вот туда и поедем. Для нас это самое худшее место из всех возможных, но мы поедем, — спокойно говорит девушка и серьезно смотрит на Филипа.
— Самое лучшее — около пяти утра, — говорит Филип, ложась рядом с Филипиной на расстеленные одеяла.
— Прижмись ко мне, — просит Филипина, и он, придвинувшись поближе, обнимает девушку. — Еще ближе.
Филип крепко обнимает ее, и Филипина расслабляется. Они прижимаются друг к другу всем телом.
— А ты проснешься? Будильника у нас нет… — спрашивает Филипина шепотом.
— Да. Я проснусь без десяти пять, — шепчет в ответ Филип.
— Как? — интересуется Филипина.
— Очень просто, — шепчет Филип. — Я хочу проснуться без десяти пять, вот и проснусь.
— Они правду сказали о лифте? И детях? — спрашивает Филипина.
Филип кивает — правду.
— Спи спокойно, — говорит он.
— Ты тоже, — отвечает Филипина, и они одновременно закрывают глаза.

На рассвете Филип берет битком набитый рюкзак, и они с Филипиной спускаются по коротенькой лесенке. Юноша открывает дверь кладовки. Они входят внутрь. Филип берет телефон, набирает хорошо знакомый городской номер. Несколько гудков — и раздается голос отца.
— Папа, извини, что разбудил. Это я, — говорит Филип.
— Ты меня не разбудил, — отвечает отец. — Телефон прослушивается.
— Да, — говорит Филип. — Я только хочу сказать, что жив. Мы во Франции, — и сразу кладет трубку. — Он не спал, ждал, — говорит он Филипине и улыбается, словно собирается теперь устроить дурацкий розыгрыш.
Снова снимает трубку, выходит на городскую линию и набирает другой, тоже знакомый номер. Когда после первого гудка отвечает мужской голос, Филип, зажав нос, быстро произносит:
— Я только что проехал туннель под Монбланом. Сразу после туннеля, возле первой телефонной будки стояли люди, которых вчера показывали по телевизору. Он куда-то звонил, а она хотела меня задержать. Меня зовут… — он называет первые попавшиеся фамилию и адрес и вешает трубку.
Они выходят из кладовки и спускаются вниз. На одном из этажей Филип слегка высовывается и показывает Филипине охранника, спящего возле крепкой решетки в конце коридора.
— Вот там ты сидела, — говорит он, и они спускаются дальше.

Лестница крутая, ею явно редко пользуются. По тесному коридору они доходят до ступенек, ведущих в огромный — на несколько десятков автомобилей — гараж. Массивные ворота, через которые могут проехать два грузовика, открыты. Возле них вдоль стены тянется платформа для разгрузки товара. Видны решетки грузовых лифтов, а за воротами — задний двор. В гараже горит только дежурный свет.

Филип замечает, как во двор на большой скорости въезжает полицейская легковушка. Юноша прижимается к стене, придерживая Филипину. Из машины выскакивает поручик, а от здания, похожего на казарму, бегут три десантника в пуленепробиваемых жилетах. Все они, пригнувшись, подходят к вертолету — он уже готов к вылету. Садятся. Вертолет с ревом, поднимая пыль, взлетает.
— Они летят, чтобы нас убить? — спрашивает Филипина.
— Да. Во Францию, — говорит Филип.
В гараж въезжает небольшой пикап. Филип показывает его Филипине:
— Здесь живут около пятидесяти таких снайперов. Им по утрам молоко привозят.

Водитель пикапа — крепко сбитый мужчина чуть за тридцать — открывает заднюю дверцу и вынимает несколько бидонов с молоком. Покряхтывая, поднимает их на платформу возле грузовых лифтов. В этот момент Филип тянет за собой Филипину, и они вскакивают в машину. Находят свободное место у самой кабины и садятся. Водитель захлопывает дверцу и трогает с места. Пикап спокойно проезжает охраняемые ворота гаража, затем ворота полиции и оказывается на улице.

Филип вынимает свою металлическую кружку и принимается один за другим открывать бидоны. Полный обнаруживается только у самой дверцы. Юноша протягивает Филипине кружку с молоком, потом пьет сам. Вкусно. Движение на улицах уже оживленное, машина останавливается на светофоре, затем сворачивает. Только теперь видно, что они въезжают в ворота тюрьмы.
Филипина и Филип прячутся за бидонами.
— Я не знал, — произносит Филип, он явно испуган.
Пикап, однако, минует лишь первые, внешние ворота, разворачивается и останавливается у входа в кухню. Водитель снова повторяет тот же ритуал — вынимает полные бидоны и вносит их в кухню. Рядом с открытым пикапом прогуливается охранник. Поставив ногу на ступеньку, он широко зевает. Филип и Филипина сидят, затаив дыхание. Стражник завязывает шнурок и отходит. Водитель возвращается, забрасывает внутрь пустые бидоны и выезжает из тюрьмы.

— Он едет на ферму. Сорок километров от города, — говорит Филип довольно тихо, потому что кабина водителя плохо изолирована.
В пригороде пикап на минуту притормаживает возле высокого жилого дома. Дав два коротких гудка и один длинный, водитель сразу отъезжает и останавливается позади здания, на маленькой улочке, между старыми гаражами. Из дома, через черный ход выходит худая женщина. Она оглядывается — не заметил ли ее ли кто-нибудь — и, успокоенная, подбегает к машине. На ней платье с застежкой спереди. Она садится рядом с водителем и, не говоря ни слова, расстегивает платье. Водитель тут же снимает брюки и всей тяжестью наваливается на женщину. Все это происходит буквально на глазах Филипа и Филипины — между кабиной и задней частью пикапа большое окно, и получается, что мощный зад водителя и раскинутые ноги женщины в каких-то нескольких сантиметрах от ребят. Двигаться нельзя, поэтому Филипина зажмуривается, а когда женщина начинает стонать, затыкает уши.
Женщина спрашивает:
— Можно?
Водитель бурчит «да», и она начинает все быстрее и громче повторять в такт движениям:
— Так, так, вот так…
Пикап сотрясается. Филипина отворачивается. Филип придерживает ее голову. Наконец водитель со стоном заканчивает акт. Минуту они лежат, глубоко дыша, потом женщина вылезает из машины и без единого слова идет к дому. Водитель трогает с места, открывает окно и принимается напевать неожиданно тоненьким голоском.
Пикап приближается к окраине. Двое вооруженных полицейских, охраняющих выезд из города, дружески приветствуют водителя, а он тормозит, чтобы услышать их вопрос:
— Уже?
— Уже, ясное дело. Иначе для меня и день не день!
Пикап проезжает небольшой городок, минует маленький вокзал. Дважды останавливается на красный свет. Водитель, все еще напевая, замечает, что его догоняет легковая машина. Поравнявшись с ним, шофер сигналит.
— У вас сзади дверца открыта! — кричит он.
Пикап тормозит и останавливается. Водитель вылезает из кабины. Задняя дверца действительно болтается на петлях. Внутри перекатываются бидоны. Водитель входит и аккуратно их расставляет. В машине никого нет.

Филип и Филипина выбегают из здания вокзала и вскакивают в тронувшийся пригородный поезд. Во всех купе уже сидят люди. Наконец одно почти пустое. Здесь только один старик, он дремлет, надвинув на лоб шляпу. Они садятся, Филип забрасывает рюкзак на полку. Филипина, доверчиво улыбаясь, прижимается к Филипу. Он обнимает ее. В этот момент старик открывает глаза. У него очень загорелое обветренное лицо, натруженные руки и светло-голубые, почти прозрачные глаза. Он внимательно смотрит на сидящих перед ним пассажиров. Филипина замирает. Старик глядит еще несколько секунд, потом снова безмятежно засыпает.
— Пойдем отсюда, — шепчет Филипина.
Не отводя взгляда от старика, они тихонько встают. Неожиданно тот, не открывая глаз, обращается к ним.
— Сидите, сидите, — спокойно произносит он, не повышая голоса. — Я бы этого сукина сына еще и на кусочки порезал.

Поезд проезжает несколько коротких туннелей — начинаются горы — и оказывается на солнечной зеленой долине.

Филип и Филипина идут по узкой дороге между полями. Прямо перед ними постепенно и все отчетливее открывается из-за холма город. За ним садится солнце. Филипина останавливается при виде этой умиротворяющей красоты.
— Вот если бы так… — говорит она, — ни того, что было, ни того, что будет…
Филип останавливается рядом.
— Только то, что сейчас? — полувопросительно продолжает он.
Филипина кивает — да, так было бы лучше. Они садятся у дороги, Филип вынимает из рюкзака два бутерброда и бутылку с водой. Проголодавшаяся Филипина с жадностью ест.
— Выйдешь за меня замуж? — спрашивает Филип.
Филипина глотает кусок.
— Да, — отвечает она.
— Сегодня? — спрашивает Филип, помолчав.
— Сегодня или завтра…
Услышав шум приближающегося вертолета, они прижимаются к земле. Вертолет с ревом проносится над ними, делает над городом два круга и улетает.

На рассвете они идут по улочке в предместье Сиены. Филипина останавливается у невысокой ограды.
— Вот там лежит мама, — показывает она ухоженную скромную могилу недалеко от стены.
— Хочешь войти и посидеть там немного? — спрашивает Филип.
Филипина улыбается — нет.
— Я всегда себе представляю, как она стоит на верхней ступеньке и улыбается, встречая меня. Протягивает руки, вот так… — показывает она, протягивая руки к Филипу. Возле них на ветку садится птица. — Смотри, птица, — говорит Филипина, глядя на нее.
— Это ласточка, — поправляет Филип. — Так она называется, — ласково объясняет он.

Собор огромный, но внутри, хотя он и пуст, кажется уютным. Филипина показывает Филипу места на скамьях и возле алтаря.
— Здесь меня крестили, здесь было первое причастие, здесь мы сидели, когда я была маленькая, каждое воскресенье.
Две пожилые женщины зажигают у алтаря свечки, то и дело опускаются на колени и крестятся. В боковых нефах — исповедальни.
Филипина останавливается.
— Здесь я исповедовалась… — говорит она и задумчиво глядит на одну из них.
Затем извиняется и, пройдя между скамьями, опускается перед исповедальней на колени.

Филип садится у противоположной стены собора. Издалека он видит, как Филипина стучит в решетку и начинает говорить. Две женщины заканчивают украшать алтарь и выходят из собора. Их шаги отзываются долгим эхом.
Филип замечает, что теперь Филипина молчит, все еще стоя на коленях перед исповедальней. Потом встает, заглядывает внутрь и отходит. Садится рядом с Филипом.
— Я исповедовалась… — говорит она. — И только потом увидела, что там никого нет.
— Попробуй здесь, — предлагает Филип, показывая на исповедальню, рядом с которой сидит.
Филипина встает, заглядывает внутрь и возвращается.
— Здесь тоже пусто.

Они какое-то время молчат.
— Я хочу закончить, — тихо говорит Филипина. — Можно тебе?
— Ты думаешь, это все равно? — спрашивает Филип.
Филипина на минуту замолкает.
— Думаю, да.
— На чем ты остановилась?
— Я сказала, что не исповедовалась пятнадцать лет. Наделала много глупостей, многих обидела, много раз лгала родителям и сестре, однажды изменила мужу, не сделала все возможное, чтобы его спасти… Не знаю, можно ли вообще сделать все? — вполголоса говорит Филипина, не глядя Филипу в глаза.
Филип тоже опустил голову и не смотрит на нее — подсознательно он принял позу исповедника.
— Я не буду рассказывать тебе, что я сделала, — ты все знаешь, — продолжает Филипина. — Из-за меня погибли четыре человека, с этим я жить не могу и не смогу никогда. Даже если бы там не было детей, все равно. Я застрелила эту скотину… это ты тоже знаешь. Но ты не знаешь, что я перестала верить.
Филип поднимает глаза.
— Во что?
— В смысл. В справедливость, в то, что каждая жизнь необходима и осмысленна. Я не хочу больше…
Как когда-то в комнате для допросов, по ее щеке катится слеза.
Филип протягивает руку.
— Я тебя люблю… — произносит он.
— Я тебя тоже, — отвечает Филипина. — И буду любить до конца. Я только хочу, чтобы он наступил быстро.

Современное школьное здание посреди старого города выглядит уродливо. Но именно здесь Филипина и училась. Она показывает Филипу школу, дорогу, которую переходила, возвращаясь домой. Улицы узкие, дома выкрашены в цвет ржавчины, краска большей частью выцвела. Девушка проводит Филипа по нескольким таким улочкам — она хочет показать ему свой дом. Но юноша вдруг резко останавливается и прячется за угол — перед одним из домов стоит темный автомобиль, а в нем трое мужчин.
— Это они, — говорит Филип.
Незамеченные, они осторожно бегут по переулкам. Филипина показывает дорогу — ей знакомы все подворотни и проходные дворы.

Парикмахер стрижет Филипа. В середине остается чубчик, который парикмахер с помощью желатина пытается поставить вертикально. Филипину постригли под ноль. Совершенно лысая, она разглядывает чубчик Филипа. Все это их явно развлекает.

Филип уверенной походкой возвращается из бара с двумя большими порциями разноцветного мороженого. На рынке идет подготовка к параду средневековых всадников. Шумно и людно. Филип и Филипина сидят на скамейке.
— Такое? — спрашивает Филип.
Филипина кивает головой — такое. Она пробует, не изменился ли вкус. Нет, мороженое прежнее.
Девушка нахально, глядя полицейским прямо в лицо, рассматривает патруль. Те проходят, бросив на ребят равнодушный взгляд.
Филип и Филипина наклоняются над своими цветными бокалами.
— Ну как? — спрашивает девушка.
— Лучше не бывает, — отвечает Филип.
В толпе на площади Филипина кого-то замечает. Среди всадников есть и женщины, одну из них девушка и разглядывает.
— Это моя подружка, — показывает она.
— Ты ей доверяешь?
Филипина отвечает утвердительно.
— Тогда подойди и спроси, были ли они у нее, — просит Филип.
Филипина встает и протискивается сквозь толпу. Подходит к Регине.
— Ты меня узнаешь? — спрашивает она, задрав голову.
Регина колеблется лишь секунду. Потом кивает подруге и отъезжает за высокую машину. Филипина идет следом.
Регина соскакивает с лошади.
— Что ты наделала? — спрашивает она, когда Филипина обнимает ее.
— Не плачь, — говорит та, и Регина постепенно успокаивается.
— У меня была полиция. Дважды. А вчера они прилетели на ферму на вертолете… — говорит она сквозь слезы. Рассматривает Филипину. — А ты хорошо постриглась.
Филипина улыбается.
— Мы бы хотели у тебя переночевать. И денег у нас нет, — произносит она, будто не слыша слов Регины.
— Вас схватят, — уверенно говорит подруга.
— Да, — соглашается Филипина.
Регина внимательно смотрит на нее.
— Что они с вами сделают? — спрашивает она.
— Убьют, — спокойно отвечает Филипина.
Когда Филипина возвращается, Филип доедает мороженое. Улыбаясь, девушка качает головой — нет, здесь они не появлялись. Филип внимательно смотрит на нее.
— Можно будет помыться, — говорит Филипина.
Филип бросает взгляд на часы.
— Я тебе кое-что обещал, — говорит он. — Надо позвонить.
Он встает и отходит за угол, к спрятанному в нише автомату. Набирает длинный номер. Услышав женский голос, говорит:
— Это Ариэль. Мой сын у вас?
Ждет, пока брат подойдет к телефону.
— Не пугайся, — говорит он. — Это Филип. Делай вид, что разговариваешь с отцом. Скажи громко: «Ладно, папа, я вернусь пораньше». — Юноша ждет, пока брат выполнит его указание, затем медленно продолжает: — Попроси отца, чтобы через два часа позвонил в уличный автомат. Вот телефон… — он смотрит на номер, с которого звонит и диктует брату: — Шестьсот семьдесят один — девятьсот — четырнадцать — десять. Не надо повторять громко. Очень просто: первые два числа — номер нашего дома, а остальное — начало первой мировой войны и разница в возрасте между нами. Запомнишь?
Мальчик, видимо, отвечает, что запомнит. Филип повторяет инструкцию и просит брата еще раз сказать: «Хорошо, папа».
— Сейчас десять минут двенадцатого. Я буду ждать здесь через два часа, — добавляет он и вешает трубку.

Он возвращается на площадь и видит Филипину — доев мороженое, девушка идет ему навстречу. Филип улыбается, а она подбегает, словно за эти несколько минут успела соскучиться. Они уходят и не видят, как двое полицейских, которые только что равнодушно прошли мимо них, возвращаются на площадь уже с каким-то определенным заданием. Они заглядывают в лица девушкам и парням с бритыми головами, татуировкой, цветными чубами и в разорванных джинсах. То же самое по другую сторону площади делают несколько мужчин в штатском.

Филип нежно, один за другим, целует пальцы Филипины, в этот момент звонит телефон в нише. Филип смотрит на часы и снимает трубку.
— Да, папа, это я, — говорит он, услышав голос отца.
— Я от них ушел, — сообщает тот. — Они не знают, что я звоню. Думают, я дома.
— Мы в Сиене. Я хотел бы с тобой увидеться. Мы бы хотели.
— Я тоже, — отвечает отец. — Я возьму напрокат машину. Вам что-нибудь нужно?
Филипу ничего не нужно. Глядя на протянутую Филипиной карту, он подробно объясняет, где они могут встретиться. Сразу за городом есть съезд с автострады, оттуда видны корпуса большой больницы. Возле больницы парк. В этом парке Филип и назначает встречу.
— Я буду там в пять, самое позднее в пять тридцать, — заканчивает разговор отец.
Филип вешает трубку и говорит Филипине, которая ждет рядом:
— Он приедет. В пять.


Больница огромная, парк тоже. Во второй половине дня здесь много пациентов и посетителей. Отец вынимает полиэтиленовый пакет, закрывает машину и входит в парк. Он внимательно оглядывается по сторонам — Филипа нет. Отец ведет себя так же, как и все окружающие, — спокойным неторопливым шагом пересекает парк, затем возвращается. Не останавливаясь, проходит мимо Филипа с чубом на голове и лысой Филипины. Сын окликает его:
— Папа…
Отец останавливается. Филип улыбается. Отец стоит еще минуту, не узнавая его.
— На кого ты похож… — начинает он и умолкает.
— Мы немножко изменились, — говорит Филип.
Отец крепко пожимает ему руку. Филип представляет Филипину. Отец внимательно смотрит ей в глаза, затем показывает на скамейку. Они садятся. Отец вынимает из кармана конверт и дает его Филипу.
— Я привез вам немного денег, — говорит он и протягивает полиэтиленовый пакет.
Филип дотрагивается до него и нащупывает пистолет.
— Хотите? — спрашивает отец.
Филип серьезно качает головой и возвращает пакет отцу.
— Это хорошо, — произносит тот.
Какое-то время они молчат.
— Папа, что нам делать? — спрашивает Филип.
Отец вынимает сигарету и закуривает. Филип удивленно глядит на него.
— Ты же не куришь!
— А теперь курю, — объясняет отец. — Они затеяли крупную, очень серьезную акцию. По всей стране. Мимо меня в город проехали четыре полицейские машины. С противоположной стороны автострады, у выезда поставили пост. Боюсь, что на обычных шоссе меня тоже проверят и тогда уже точно будут знать, что вы здесь. Можете поехать со мной. Есть небольшой шанс, что вас не застрелят, если с вами в машине буду я…
— Какой? — спрашивает Филипина.
— Пятьдесят на пятьдесят, — отвечает отец.
— Я с вами не поеду, — решительно говорит Филипина. — Но я бы хотела… очень бы хотела, чтобы вы забрали Филипа.
— Он мне говорил… — отец кивком головы указывает на сына. — Сказал, что вас любит.
— Он меня любит, — уверенно подтверждает Филипина.
— А вы? — спрашивает отец.
Филипина довольно долго молчит. Опускает голову, потом поднимает и, глядя на Филипа, отвечает:
— Я тоже.
Услышав это признание, Филип закрывает глаза. К скамейке подходит пожилая женщина.
— Вы не видели моего мужа? — спрашивает она. — Полусогнутый, седой, с красивым лицом…
— Очень жаль, но мы не видели, — отвечает отец.
Женщина отходит.
— Я с тобой не поеду, папа, — говорит Филип.
— Знаю, — отвечает отец, затем, глядя на Филипину, спрашивает: — Вы не знаете, почему в самый ответственный момент нам никогда не удается ничего сделать?
— Не знаю, — голос Филипины звучит глухо.
Отец поднимается со скамейки.
— Если бы не малыш, я бы просто пошел с вами. Но даже это я не могу сделать.
— Не можешь, — соглашается Филип, вставая.
Филипина тоже поднимается. Отец подает ей руку, потом обнимает девушку и целует ее в щеку. Филипина не протестует.
— Не знаю, как с вами… — начинает отец.
Но Филипина прерывает его:
— Не надо прощаться.
Отец прижимает Филипа к груди, и секунду они стоят неподвижно.
— Поцелуй его и обними, — просит Филип, имея в виду брата.
— Ты хороший.
Отец все не отпускает Филипа, видимо, чтобы тот не заметил появившиеся у него в глазах слезы. Потом еще раз прижимает к себе сына и, не оборачиваясь, идет к стоянке.
Филип смотрит ему вслед. Из боковой аллейки выходит женщина — под руку она ведет полусогнутого старика с красивой седой головой.
— Спасибо, я его нашла, — говорит она с улыбкой.

Уже в сумерках они подходят к ферме. Здесь несколько хозяйственных построек и большой старый жилой дом. Все ухоженное, во дворе рядами стоят сельскохозяйственные машины. В окнах горит свет, некоторые открыты настежь — какое-то время Филип и Филипина молча наблюдают за жильцами. Толстая крепкая женщина готовит ужин, две девочки делают уроки и, видно, рассказывают друг другу что-то смешное, потому что то и дело разражаются громким смехом. Парень чуть постарше Филипа собирается уходить.
— Ты был прав, — тихо говорит Филипина.
— Насчет чего? — спрашивает Филип.
— Насчет отца.
Регина, которая помогала готовить ужин, прерывает свое занятие, что-то говорит матери и выходит. Они встречаются у живой изгороди. Оглядываясь по сторонам, Регина здоровается с Филипом и целует Филипину.
— Я надеялась, что вы не придете… — говорит она.
Филипина пожимает плечами.
— Мы пришли. Ты нас выгонишь? — спрашивает она.
— Тут внизу душ, — говорит Регина, внимательно глядя на ведущую к ферме дорогу. — Я приготовила вам ужин, спать можете на втором этаже, матрасы и одеяла там есть.
Регина ведет Филипа и Филипину к маленькому домику — он стоит позади большого, среди конюшен и овинов. Открывает дверь и, впуская их внутрь, предупреждает:
— Я вас разбужу в пять. Будет уже светло.

Филипина, завернувшаяся после купания в большое полотенце. Филип со своим мокрым чубом. Они доедают ужин. Допивают из больших кружек молоко. Под носом у Филипа остаются белые усы. Они молчат, внимательно глядя друг на друга.
— Сегодня? — спрашивает Филип спустя несколько секунд.
— Да. Сейчас.
У ножика Филипа длинное острое лезвие. Филип медленно открывает его, поддев ногтем. Над столом покачивается голая тусклая лампочка, по лицам пробегают тени.
— Дай мне палец, — просит Филип.
— Зачем? — спрашивает удивленная появлением ножа Филипина.
— Дай, — повторяет Филип. — Средний.
Девушка осторожно протягивает средний палец, и Филип коротким уверенным движением прокалывает подушечку. Точно так же прокалывает палец себе. На пальцах выступают капельки крови. Филип подносит свой палец к губам Филипины, она делает то же самое. Вокруг совершенно тихо. Они нежно целуют пальцы друг друга, глотая каплю крови.
— Все? — спрашивает Филипина.
Филип кивает — да.
— Откуда ты знал, как это делается?
— Я так себе это представлял, — отвечает Филип.
Филипина прижимает его к себе и легонько целует. У обоих во рту терпко-сладкий вкус крови. Филипина слегка запрокидывает голову, Филип закрывает глаза. Дрожащими руками он касается обнаженных плеч Филипины, она сплетает ладони на его голове. Их дыхание становится все более учащенным. Филип опускает руку и находит узел полотенца, которым опоясана Филипина. Когда девушка чувствует, что узел вот-вот развяжется, она отстраняет Филипа. Какое-то время они молчат. Филип успокаивает дыхание.
— Не здесь, — говорит Филипина.
— Почему?
— Полиция была здесь вчера и сегодня тоже может прийти. Я не хочу, чтобы они застали нас так, — объясняет Филипина.
— Ты об этом знала? — спрашивает Филип.
— Да.
— Поэтому мы сюда пришли? — продолжает Филип.
— Да.
— А почему… — Филип непонимающе глядит на нее. — Почему же теперь ты хочешь уйти?
— Потому что утром… — отвечает Филипина. — Тогда я не знала, а сейчас уверена.

Уходящий в темноту длинный ряд фруктовых деревьев недалеко от фермы. Филипина и Филип идут вдоль них. Филипина останавливается, снимает майку и брюки. Филип повторяет ее движения. В темноте кажется, что они движутся неторопливо, даже немного торжественно. Обнаженные, они прижимаются друг к другу и медленно опускаются на землю. Филип, глядя Филипине прямо в лицо, хочет о чем-то спросить, но она прикладывает палец к его губам.
— Шшш… — говорит она. — Да. Ты же знаешь.
Очень медленно Филипина отдается Филипу. Они одновременно набирают в легкие воздух и одновременно едва слышно выдыхают. Успокаиваясь, смотрят друг другу в глаза. Филип хочет лечь рядом, но Филипина удерживает его.
— Не надо, — просит она. — Так хорошо.
— Мы так и заснем, — говорит Филип, помолчав. — И так проснемся. Есть только сейчас.

Они просыпаются от шума моторов — к ферме с погашенными фарами приближается несколько автомобилей. Филипина быстро надевает майку, Филип невольно повторяет ее движения. Машины останавливаются, и около десятка мужчин бесшумно окружают ферму. Слышен шум подлетающего вертолета. Загораются фары, включаются полицейские мигалки и поворотные огни. Воют сирены. Только сейчас мы видим, что все полицейские вооружены автоматами и пистолетами. В руках у них мощные фонари. Картину дополняет вертолет, с громким тарахтением приземляющийся в облаках пыли. До земли остается еще пара сантиметров, когда из него выскакивают поручик и полицейские особого отдела. Пилот выключает мотор и выходит, чтобы понаблюдать за акцией.

Поручик и несколько полицейских вбегают в большой дом, другие открывают или прикладами высаживают двери хозяйственных построек и домика, где ужинали Филип и Филипина. Они оба наблюдают за шумными действиями полиции. Поручик выскакивает из дома и что-то орет в мегафон.
Филип смотрит на Филипину.
— Хочешь туда?
После минутной паузы Филипина медленно качает головой. Нет, она не хочет.
— Еще день? — спрашивает Филип.
— Может, два… — отвечает Филипина.
— Можно убежать… — Филип спокоен. — Это даст день. Можно улететь — он показывает на стоящий вдали от машин вертолет.
— Ты умеешь? — спрашивает Филипина.
— Не знаю. В школе я несколько часов просидел в имитационной кабине… Может, что-нибудь и вспомню.
Увидев, что пилот отошел от вертолета, он протягивает Филипине руку и они, пригнувшись, бегут. Полицейские сирены продолжают выть, поручик кричит что-то в мегафон. В этом шуме, крике и суете Филип и Филипина незаметно забираются в кабину. Полицейские выводят во двор жителей дома.
— Где они?! — орет поручик в мегафон стоящей рядом с ним Регине.
В саду раздается автоматная очередь. Филип, закрыв глаза, водит в воздухе руками, припоминая движения, которые показывали в полицейской школе. Филипина внимательно смотрит на него. Страшная суматоха вокруг резко контрастирует с сосредоточенностью юноши. Наконец он открывает глаза и смотрит на Филипину.
— Попробуем?
— Да, — говорит Филипина.
Филип касается кнопки стартера, и винт начинает вращаться. Юноша увеличивает обороты, и шум мотора усиливается настолько, что пилот оборачивается. Увидев, что в кабине кто-то есть, он бежит к вертолету. Филип переключает рычаг. Когда пилот уже совсем рядом, вертолет неуверенно поднимается в воздух. Пилот хватает пистолет и стреляет, но пуля отскакивает, высекая искры из шасси. При звуке выстрела поручик и другие полицейские бегом бросаются к пилоту.
Вертолет поднимается все выше. Поручик на бегу выхватывает у одного из полицейских автомат и стреляет вверх. Другие полицейские тоже поднимают оружие.
Пули с короткими искрами отскакивают от металлической обшивки вертолета. Небо темно-синее, предрассветное.
— Да выключите же сирены! — кричит, не прерывая стрельбы, поручик.
Сирены постепенно смолкают. Тишину нарушают теперь только автоматные очереди и затихающий рокот вертолета. Видя, что он уже слишком далеко, полицейские один за другим перестают стрелять. Поручик тоже. Становится совершенно тихо. Вертолет летит вертикально вверх.
— Господи, — произносит пилот. — Он же не может так высоко…

Однако вертолет продолжает подниматься. Поручик, полицейские, Регина, ее мать, сестры, брат — все стоят, запрокинув головы. Вертолет еще виден, затем он сливается с синевой неба. Его сигнальный огонь напоминает теперь одну из звезд в вышине над глядящими вверх людьми.

13 October 2010

Сергей Соловьев «Странный Тургенев» Метафизика любви. Размышления на полях / Sergey Solovyov about Turgenev

Искусство кино, 1998 №10
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Метафизика любви. Размышления на полях

Так уж случилось, что за творчеством Сергея Соловьева слежу от самого его публичного начала - с весны 1967 года, когда в павильоне учебной студии ВГИКа был показан его студенческий спектакль «Луна для пасынков судьбы» Юджина О'Нила с Катей Васильевой в главной роли. Лишь много позже узнал, что этот такой поразительно зрелый, не по возрасту мастерский, тонкий и умный спектакль в спешном (за десять дней!) порядке был поставлен вместо чеховского «Иванова», долго и тщательно готовившегося им же вместе все с той же Катей Васильевой в роли Сары и напрочь порубанного маститым педагогом, народным артистом и пр., по причине несовпадения представлений ученика и учителя о том, как эта пьеса должна выглядеть на сцене. Режиссерское творчество уважаемого педагога, в назидание малолеткам «правильно» поставившего «Иванова», я в те же самые дни увидел и могу свидетельствовать, насколько уныло и убого было это зрелище.

Вспоминаю здесь об этом не затем, чтобы запоздало сожалеть о заблуждениях мхатовского классика и о недошедшей до зрителя работе молодого режиссера (хотя и это, что говорить, крайне огорчительно), а просто, чтоб констатировать, что началом пути режиссера в искусстве стала русская классика.

Важно ли это? Важно. В дальнейшем весь круг интересов режиссера с этой самой русской классикой не случайно и неразрывно связан. Соловьев пуповиной приращен к ней, даже когда снимает в Японии, Колумбии или в российском андерграунде.

Все первые работы в кино - экранизации. Новеллы «От нечего делать» и «Предложение» - по Чехову, фильмы «Егор Булычов» - по Горькому, «Станционный смотритель» - по Пушкину.

Потом картина о современности «Сто дней после детства», но весь мир чувств советских пионеров поверяется классикой. Не зря они ставят на сцене «Маскарад» Лермонтова, не случайно юный герой, возможно, еще и не читавший Бунина, переживает свой «солнечный удар».

Потом – «Спасатель», опять о современности, о молодых людях из маленького провинциального городка, их любви, разочарованиях, всплесках отчаяния... Героиню мучит образ толстовской Анны Карениной: не попробовать ли и ей жить вот так же, подчиняясь лишь зову сердца, и, ох, как тяжко удостовериться, что в реальном мире жить по этим законам невозможно.

Потом – «Наследница по прямой». Опять очень современная история и опять корнями уходящая в далекий прошлый век, к Александру Сергеевичу Пушкину, которого юная героиня назначила себе в прямые предки - конечно же, ошибочно. Но при всем том и глубоко справедливо: они с поэтом одной крови, одной поэтической породы, яростно одержимой и трогательно хрупкой.

Можно перечислять и дальше. Вспомнить и чеховские спектакли – «Дядю Ваню» в Малом, «Чайку» на Таганке, «Три сестры» - в реальных интерьерах старого дворянского дома (ныне Музея Декабристов; этот спектакль стал потом основой фильма), и юбилейный пастернаковский вечер-концерт на сцене Большого, и неосуществленные проекты – «Путешествие дилетантов» и «Свидание с Бонапартом» по Булату Окуджаве, который, как давно уже ясно, наш русский классик, человек ХIХ века, по странному стечению обстоятельств родившийся в ХХ.
Если говорить о наиболее близких по духу художниках, соавторах соловьевских картин, то это композитор Исаак Шварц и художник Александр Борисов, люди тех же художнических корней, что и сам Соловьев, хранящие и продолжающие в своей музыке и своей сценографии высокую классику русского ХIХ века.

Если говорить о режиссерах, более всего повлиявших на Соловьева, то это два наших кинематографических классика - Тарковский и Кончаловский (увы, огорчу тех, для кого классики - непременно покойники), два продолжателя духовных традиций русского XIX века.

Так ли это? Ведь и Тарковский, и Кончаловский - откровенные «западники», в их фильмах густой "коктейль кровей" всей мировой киноклассики - и Куросава, и Бергман, и Бунюэль, и Феллини, и Ламорис, и Годар - всех не перечислишь. Но рядом непременно еще и Пушкин, и Толстой, и Достоевский, и Чехов... А кроме того, и это, наверное, важнейшее, чисто российское отношение к своему творчеству - служение, миссия, исповедь.

Соловьев идет в том же русле, хотя у него свой, очень избирательный круг влияний и предпочтений. Его постоянный диалог с русским ХIХ веком вбирает в себя и диалог с огромным пластом мировой кинокультуры, но «русская составляющая» в нем преобладает. Классика для него, как и для любого большого художника, - дело живое, очень личное, открывающееся не в копировании хрестоматийных образцов, а в духовном сотворчестве, в постижении великого наследия на основе собственного опыта, личного и художнического.

Классика для него никогда не повод для актуального отклика на текущие политические события, на любую злобу дня. Если и обращаться к ней, то лишь затем, чтобы говорить о сущностных проблемах бытия; если учиться у нее, то прежде всего тому, как постигать жизнь в ее объемной полноте и многогранности.

Потому и обращение к Тургеневу - не случайный зигзаг биографии Соловьева, а вполне закономерный итог всего прежде сделанного. О том, как возник этот замысел и какие изменения претерпел он, будучи отложенным по стечению обстоятельств на полтора десятка лет, режиссер рассказывает ниже сам, бросая вскользь, что история Тургенева на этот раз наполнилась очень личным к ней отношением и новым смыслом. Что ныне она не имеет ни малейшего отношения к так называемому «историко-биографическому» жанру. Что он «писал очень личную, даже сверхличную историю интимных взаимоотношений Тургенева и Полины Виардо».

Не буду комментировать, как понимать слова о сверхличном характере сценария. Биографические перипетии режиссера Соловьева читателю достаточно известны, необходимые параллели при желании он может провести сам.

...Записывая почти тридцать лет назад (лето 1969 года!) свое первое интервью с Соловьевым, я тогда уже поразился ясности и основательности его взглядов на жизнь, на искусство, на классику. И, что самое удивительное, все то же самое он мог бы повторить (а случается, в самом деле повторяет) и сейчас. Творческие концепции режиссера остались теми же. Что поменялось? Их человеческое наполнение. Иной опыт, иная глубина, иная мера проникновения в суть вещей, иная мера горечи, а с нею и счастья переживания даже этих, самых горьких мгновений жизни.

Недавно вышел диск с записями музыки из фильмов Соловьева. В нем есть романс, ранее нам неизвестный. Поет Никита Михалков, слова Булата Окуджавы (из-за Окуджавы романс и вырезали из «Станционного смотрителя». Автор в тот момент проштрафился, без разрешения издал что-то «за бугром», имя его какое-то время отовсюду изымалось).

Здесь уместно привести слова романса:

Надежды легкий сон
Не повредит здоровью.
Мы бредим с юных пор
Любовь, любви, любовью...
Не правда ли, друзья?
Не правда ли, друзья?
С ней может быть несладко,
Да без нее нельзя...

Наверное, романс этот целиком можно поставить эпиграфом к «Ивану Тургеневу», где речь идет все о той же метафизике любви. О том, «что с ней несладко, да без нее нельзя», режиссеру было ведомо задолго до того, как тургеневский замысел впервые забрезжил в его планах. А вот насколько с ней несладко и насколько без нее нельзя, сегодня он может рассказать так, как не смог бы ни двадцать, ни даже десять лет назад.

Впрочем, не будем гневить судьбу. К Соловьеву она была благосклонна, щедро одарила с детства, не забывала и все последующие времена. Конечно же, по привычным меркам он счастливчик. Но кто и где (а уж в России тем паче) прожил жизнь безоблачную? И, может быть, щедрость судьбы по отношению к Соловьеву выражалась, в частности, и в том, что горьких минут ему тоже выпало предостаточно. И уж, конечно, ему дано было пережить их с той остротой, какая художникам свойственна...
А. Липков

***
Как и все обыкновенные российские интеллигенты-обыватели, я тоже довольно долгое время находился под гнетом общепринятого восприятия Тургенева как вроде бы самого слабого художественно и довольно тщедушного нравственно из могучей и сильной когорты великих русских писателей XIX века. Это расхожее мнение, упорно бытующее и до сих пор, представляет Ивана Сергеевича исключительно как писателя для неумных сентиментальных девушек из приличных, но недалеких мещанских семейств. Сам же писатель в этой концепции предстает как прогрессивный барин от прогрессивной барской литературы, ну пусть в лучшем случае, образованный дворянин от образованной дворянской литературы, автор достаточно безвкусных и поверхностных текстов, перепевающих всем известные общие места и общие истины русской жизни и русской словесности второй половины XIX века.

Мне, как, думаю, и большинству моих собратьев по либерально-обывательской советской и постсоветской жизни второй половины двадцатого столетия, вполне свойственно стадное стремление подпадать под общий тон, светски «прогибаться», то есть спасительно закрепляться в некоем общем ряду общепринятых понятий. В соответствии с тем самым прогрессивно-либеральным ладом и я до поры пассивно, негромко, как всегда в таких случаях, слегка фальшивя, довольно вяло и незаинтересованно подпевал этой умиротворенной общеинтеллигентной мысли. Впрочем, советские либералы эту точку зрения тоже не сами изобрели, а частично унаследовали свои понятия от того самого «поколения титанов». Вы, конечно, знаете, что Ф.М.Достоевский, к примеру, тоже на дух не выносил И.С.Тургенева и, как какой-нибудь наш либерально-прогрессивный критик, охотно предавался соответствующим модным литературоведческим пошлостям, которые сам же и изобретал. А другие охотно их подхватывали. Вот и по сию пору утверждают, к примеру, что Верховенский-отец в «Бесах», мол, «списан с Тургенева». Известно и раздраженное, крайне критическое, несмотря даже на светлые моменты старческого всепрощения, отношение к нашему герою самого Л.Н.Толстого, который все же, скрепя сердце и следуя заповедям Христовым, в старости, в общем-то, и Тургеневу кое-что простил, частично включив и его в литературу.

Первые мои сомнения пришли вместе с просмотром «Дворянского гнезда» Кончаловского, картины, в общем-то, дружно обруганной всей нашей советской либеральной интеллигенцией. Помню, к примеру, как поэт Евтушенко на съезде писателей буквально повторил по адресу Кончаловского практически все ругательства и все обвинения, прежде относимые только непосредственно к Ивану Сергеевичу. Главные из них: мол, «барское кино, барчуковые забавы». Правда, Евтушенко в тот раз как бы от отчаяния даже и защищал Ивана Сергеевича от Андрея Сергеевича, утверждая, что классик русской словесности пробавлялся не только утлой девичьей прозой, но и написал «Записки охотника», где проявился как настоящий исконно-посконный друг угнетенного «простого народа». Но именно этого-то, по Евтушенко, и не экранизировал, и даже попросту не заметил новый советский барин.

Первое, что смутило меня в устоявшемся отношении к Тургеневу, было то, что барская эта андрейсергеевичева картина мне сразу очень и очень пришлась по душе. Прежде всего своей странной, пряной и изысканной, местами даже доходящей до своеобразной безвкусицы, почти кичевой красотой. Это был тот тип красоты, которую как бы даже и стыдно назвать красивой. Но я не мог отделаться от постыдного ощущения, что все это и на самом деле представляется мне красивым. Понимал изъяны своего убогого вкуса, но при всем том не мог не поддаться этой магии.

Большое впечатление произвела на меня Ира Купченко, до сих пор как одно из самых ярких кинематографических впечатлений вспоминаю ее восхитительный облик в этом фильме. Не могу, к примеру, забыть и романс, который они поют с Беатой Тышкевич: «При дороге ива, ивушка стояла...» Я все хотел найти в титрах указание на поэта пушкинской поры, написавшего эти превосходные строчки. Сам все не мог вспомнить. Уже позднее, к собственному изумлению, узнал, что эти стихи написала Наталья Петровна Кончаловская. А какая замечательная, пронзительная, проникновеннейшая музыка Овчинникова!.. Или замечательный эксперимент, проделанный в этой картине режиссером: он пригласил работать сразу трех художников, трех лучших на то время молодых кинематографических мастеров -- Ромадина, Двигубского и Бойма. Они строили для фильма разные объекты: русский француз Двигубский строил Францию, Ромадин, по-моему, - имение Калитиных, Бойм - Лаврецких. С той поры я только единожды видел подобный фантастический художественный уровень строительства декораций. Это было сделано Двигубским для «Зеркала» Тарковского. Вообще в то еще недавнее будто бы время на «Мосфильме», когда хотели, умели строить декорации так, что кинематографисты ходили в павильоны, как в музеи: просто смотреть на декорации даже безотносительно к тому, что потом в них будет происходить.

Я в ту пору только пришел на «Мосфильм» и тоже ходил в павильоны восхищенным паломником смотреть на искусственные стены и потолки. О, какой же поистине великолепный усадебный театр построил когда-то Бойм для Лавриков: и театр, и темно-бордовый коридор, уставленный зеленью, где происходило объяснение Лизы и Лаврецкого. Помню как сейчас эти превосходные монументальные живописные произведения, их даже странно было называть декорациями. Каждый квадратный сантиметр поверхности в них был сложнейшим образом художественно обработан: клали чуть ли не по пять-семь слоев краски, обжигали паяльной лампой, что должно было дать необходимую степень художественной обсыпанности, замызганности, обшарпанности, а в конечном итоге той самой великолепной красоты. Воссозданное пространство было так совершенно и точно, что уже само по себе, даже без героев, несло в себе настоящую глубинную красоту Тургенева, его понимание того, как многослойно, сложно и в конечном итоге все-таки прекрасно устроено мироздание. О том же говорила в фильме и фантастическая фотография Рерберга. Мне до сих пор представляется, что картина была им снята превосходнейше.

Да практически мне нравилось в картине все. И актеры, включая, разумеется, и Л.Кулагина - Лаврецкого, тоже, помню, дружно тогда обруганного. Сейчас уже, по прошествии многих лет, по холодному разуму и я где-то нахожу в его игре кой-какие обидные и раздражающие изъяны. И тем не менее многие кулагинские куски оставили впечатление. Хотя бы сцена, где он слушает раковину, когда ранним утром приходит в имение Калитиных и видит на балконе Лизу. До сих пор вспоминаю все это как чувственно осязаемые мгновения самой жизни, словно бы мною прожитые. Но, повторяю, даже самому себе признаваться в том, что все это мне нравится, было стыдно.

«Дворянское гнездо» Кончаловского я впервые увидел летом 1969 года, когда закрывался Московский международный кинофестиваль. В роскошном зале Кремлевского Дворца съездов торжественно раздвинулся перед огромным экраном занавес, и притихший зал, небывало для подобного случая полный, в каком-то исключительно приподнятом настроении погрузился в течение фильма. Мало кто уходил из зала, хотя, по слухам, где-то уже начинался банкет. Праздничные люди в праздничной атмосфере смотрели исключительно праздничную картину, и это тоже было мгновение, наиболее памятное из всех Московских кинофестивалей, к проведению которых я, в частности, как бы и не был причастен. Другими такими запомнившимися и вполне равнозначными по эмоциональному потрясению фестивальными событиями тех лет были показ привезенных во ВГИК «8 ½» Феллини, рассказ Герасимова о том, сколько ему пришлось биться, чтобы Чухрай все-таки присудил этому фильму Главный приз, и появление на одном из просмотров фильма Антониони живой Моники Витти.

К тому времени с Андроном я был уже знаком. Столкнувшись с ним в каком-то из мосфильмовских коридоров, я ухватился за пуговицу его куртки и стал длинно и сбивчиво рассказывать ему, как мне понравилась его тургеневская картина. Из услышанного в ответ запомнилось неожиданное:

- Нет, я все-таки не добрал в чувственности того, - сказал мне тогда Кончаловский, - что хотел набрать. Попросту не смог этого сделать. Ты пойми, что я только считаюсь русским барином, а по натуре - абсолютный немец. У меня и чувственность-то немецкая, расчетливая: добираю до определенного предела, а дальше - нельзя...

Мне страшно нравилась (да и до сих пор необыкновенно нравится) сцена на конном дворе с замечательной репликой Лаврецкого: «Стыдно, князь! Когда вы были маленький, я носил вам конфеты, а вы их ели...» Чем старше становлюсь, тем чаще вспоминается по схожим с этой сценой поводам одна из «ключевых фраз» всего белого света, а России в особенности. Гениально играл Губенко барышника, очень трогателен был Никита Михалков, да и вообще сама ситуация «впаривания» коня вполне классическая, российская. Я что-то подобное сказал Андрону про эту сцену.

- Представляешь, меня хотели уломать ее выкинуть! Мне, наследственному русскому дворянину, пытались объяснить, что для дворянской картины эта сцена излишне простонародна!..
Он хотел уйти, но вернулся.
- Но все равно я малодушный идиот. Я выкинул самую главную сцену. У меня была черно-белая сцена «Певцов». Там были такие лица, такие удивительные, ни с чем не сравнимые, русские лица. А как они пели! И по стилистике, по самой эстетике это было все другое, как бы противное всей картине. Я из-за этого-то «Певцов» и выкинул. И только сейчас сообразил, что это несоответствие и было-то главной сутью. Я тебе как-нибудь покажу...

Видимо, самому Андрону, столь самокритичному, тоже подспудно в чем-то хотелось попасть под общий тон тургеневских критиков.

Увы, прошло время - Господи, больше четверти века! - эта выброшенная Андроном сцена куда-то пропала из монтажной, исчезла, потерялась, так я ее никогда и не увидел. Но само ощущение, что «Дворянское гнездо» должно было кончиться «Певцами», засело мне в голову. А все вместе, все «Дворянское гнездо» Кончаловского было для меня первым, пока еще неосознанным шагом к внутренней реабилитации самого Ивана Сергеевича Тургенева. Захотелось его почитать.

Для начала я перечитал «Отцов и детей», замечательно трогательный роман с трогательнейшей любовной историей. Потом почти одновременно по случайности наткнулся в дневниках А.Гладкова на описание того, как собирался ставить этот роман Мейерхольд. Очень причудливое наложение впечатлений по «тургеневскому поводу» в те годы происходило у меня в голове. Обстоятельства складывались так, что я подъезжал к его произведениям не с парадного входа либерального высокомерия, а с увитого плющом черного входа, возникающей к нему тайной, но очень личной любви. Тургенев все более и более интересным становился в моих глазах.

В один прекрасный момент, где-то в середине 70-х, когда моя режиссерская судьба уже более или менее стала во что-то складываться, меня позвал на беседу тогдашний руководитель телевизионного кинематографического объединения «Экран» Б.М.Хессин.

- Мы тут показали французам твоего «Станционного смотрителя». Они хотят предложить тебе, то есть нам, а мы - тебе, биографический фильм о Тургеневе. Шесть серий. Понимаешь, какого масштаба дело? А какая фигура? Ты вспомни, кто его друзья? Флобер, Гюго, Мюссе... - Хессин проворно загибал пальцы. Ты понимаешь, кем был Тургенев? Тургенев был первым полпредом русской культуры в Европе!..

Хессинское определение смущало - что-то такое в фигуре великого русского классика стало женственно смахивать на Коллонтай. К тому же в «Экране» тот же Хессин только что запустил Кулиджанова с «Карлом Марксом», и идея «полпредства» в России создателя «Капитала» уже начинала монументально воплощаться...
Тут-то у меня и сработал старый прогрессистский инстинкт.
- Нет, не буду. Не так уж сильно Тургенев меня волнует. Давайте лучше сделаем Бунина, - начал торговаться я, - «Жизнь Арсеньева».
- Забудь, забудь, забудь... Нельзя Бунина. Вообще нельзя.
- Ну, давайте я поставлю сериал: все чеховские пьесы.
- Забудь, забудь, забудь... Сейчас это не пройдет. Вот Тургенев - это совсем другое дело! Я же тебе по-русски говорю: полпред...

То, что я, вместо того чтобы зацеловать хессинские ботинки и, схватившись за «полпредскую» идею, заработать массу французских тугриков, стал кочевряжиться, Хессина обидело. Он, разумеется, готовил мне это предложение как дорогой подарок, а я от "дареного коня" стал рожу воротить... Но начальственная логика, особенно советских времен, была вовсе не так примитивна, как кажется. Психологические «зигзуги» были очень даже ей свойственны. Вместо того чтобы погнать меня, неблагодарного, из кабинета, он был энергетически заряжен моим отказом.
- Нет, давай делать Тургенева! Непременно Тургенева!

В какой-то момент я внутренне подломился.
Взял в библиотеке книжку про Тургенева из серии «ЖЗЛ». «Полпредская» идея в этой книжке тоже была развита. Идея эта по-прежнему, надо сказать, меня совсем не увлекала. Я все представлял себе, как Флобер из Театра-студии киноактера, с неаккуратно приклеенной фальшивой бородой, сидит рядом с Тургеневым, тоже приглашенным, пусть даже из какого-нибудь престижного театра, тоже с приклеенной бородой, и они оба ведут общественно полезные разговоры о необходимости культурного обмена между народами. В голове рисовались картины одна гунявее другой. Ни малейшей радости не доставила мне и главная любовная история Тургенева. Что-то тут для нормального человека в ней, в истории с Полиной Виардо, было неладное, как-то не сходились концы с концами, и я уже стихийно опять начал склоняться к толстовско-достоевской точке зрения. Но две вещи меня в тот момент тем не менее заинтересовали.

Первая: Тургеневу оперировали рак желудка. Происходило это дома, на улице Дуэ. Операция без наркоза продолжалась четыре часа. И он это выдержал. Я попробовал представить себе такую историю в реальности. Волосы от ужаса встали дыбом у меня на голове. Какую же силу воли и мужество нужно было иметь этому «женственному» писателю, чтобы выдержать такое! О чем он думал эти четыре часа?.. Это, повторяю, произвело на меня очень сильное впечатление.

Другая запомнившаяся подробность: первый раз за границу из Петербурга Тургенев отправился на корабле, называвшемся «Николай I». Провожая его, мать страшно плакала, тоскуя от неясных предчувствий. Он уезжал беззаботный, юный, роскошный, карманы полны денег. На палубе стояли десятки возков и карет, будто вся Россия перебиралась в Европу. А по дороге на пароходе случился пожар. Тургенев в это время увлеченно играл в карты, но, поняв, что происходит, дико, по-животному струсил и даже предлагал матросу ворох ассигнаций за то, чтобы его посадили в предназначенную для спасения детей шлюпку...

Эти две точки биографии, два полюса проявления характера - высочайшее мужество и постыдное малодушие, беспримерная сила и непонятная слабость - создавали поле, внутри которого стала обретать человеческие черты, живую силу и обаяние фигура Тургенева. С одной стороны, изыски романных красот, с другой - прямая и честная проза «Записок охотника».
Тургенев начал занимать меня всерьез. Я стал читать про него, про его окружение в России, во Франции, и повсюду находились какие-то очень значимые человеческие подробности. Но, по-прежнему, давившая идея «полпредства» и сама тоскливая ученическая фундаментальность канона «биографического фильма», уже эстетически принятого на нашем телевидении, не могли не сказаться и на шестисерийном сценарии, в итоге все-таки мной сочиненном. Что я там тогда написал, сейчас уже плохо помню. Помню, к примеру, что в начале каждой серии Тургенева все резали без наркоза, и в его сознании проходили как бы по этому случаю слегка смещенные, несколько сюрреалистические воспоминания, среди которых фигурировала и дорогостоящая для съемок история, случившаяся с юным поэтом на «Николае I».

Тот сценарий был принят у нас, принят и во Франции, запущен в производство. Шел подготовительный период. Он двигался очень активно: уже на картине появился Юра Клименко, сделавший замечательные фотопробы Олега Янковского - Тургенева, Тани Друбич - Виардо, Катя Васильева должна была играть мать Тургенева, шились костюмы, была найдена вся натура - дело неукротимо двигалось к съемкам. И, надо же такому случиться, в это время нашими доблестными летчиками был сбит южнокорейский гражданский самолет с тремя сотнями пассажиров на борту. На следующий же день автоматом все цивилизованные страны мира прекратили какие бы то ни было - особенно культурные, гуманитарные - отношения с Советским Союзом, со страной, как они тогда выражались, бандитов и варваров, «полпредом» которой в Европе мне с моим Тургеневым предстояло бы быть. В тот же день от французского канала пришел факс, похеривший означенное «полпредство» да и саму мысль о возможности дальнейшего сотрудничества.

Тогда же произошел замечательный финальный эпизод, который, мне кажется, вполне достоин остаться в анналах нашей кинематографической истории. К тому времени Клименко по техническим причинам ушел с картины (у него были ранее взятые обязательства), и «Тургенева» на момент лихой авиационной атаки уже должен был снимать Паша Лебешев.
Получив французский факс, в мосфильмовском коридоре я встретил Сашу Адабашьяна.
- Что такой мрачный? - поинтересовался Адабашьян.
- Из-за этого корейского самолета у нас закрыли «Тургенева»!
- А-а-а!!! - страшным голосом на всю студию прокричал Адабашьян.
Меня поразила неадекватность его реакции.
- Саша, а отчего ты страдаешь по этому поводу даже больше, чем я?
- Ты что, действительно не понимаешь, какая произошла трагедия?
- Какая?
- Ты понимаешь, что Пашка зря «Муму» прочитал!..

Казалось, это и был истинный конец «Тургенева» в моей жизни. Но по-прежнему, без всяких логических причин подспудный интерес к этой фигуре оставался. Через какое-то время в руки мне попалась вышедшая в 1918 году в Москве книга «Судьба и мысль Тургенева» О.М.Гершензона, работа без всяких преувеличений подлинно великая, мудрейшая, к сожалению, и по сей день малоизвестная. Вообще оказалось, что о Тургеневе много всего толкового понаписано, есть и вполне замечательные книги. Много воспоминаний и Фета, и Анненкова... Восхитительная книга Зайцева, написанная им в эмиграции, тонкая и сердечная книжка...

Тем временем я уже давно снимал другую картину, но вечерами почему-то охотно почитывал Гершензона или кого-нибудь из тургеневских современников, сам себе напоминая бывшего члена Политбюро ЦК КПСС товарища Полянского. За какие-то неясные проступки тот был изгнан сначала с партийных высот, а потом и с гробового поста министра сельского хозяйства, докатившись до должности Чрезвычайного и Полномочного посла Союза Советских Социалистических Республик в Японии. Когда, снимая японскую картину, я оказался в этой обворожительной стране, вместе со мной туда прибыл и «расстриженный» Полянский. Как мне рассказывали его словоохотливые дипломатические коллеги, приступив к исполнению новой должности, он на дух не мог переносить ни одного японца, но каждое утро в Токио по инерции начинал чтением газеты «Сельская жизнь», сопровождая указанное занятие страшными криками, разносящимися по всему посольству:

- Идиоты! Что они делают? Я же говорил, там свеклу сажать нельзя!.. Положение дел там могут спасти только бобовые и кукуруза!..

Где-то в середине 90-х в тургеневской истории начался новый цикл. Начался он, как ни странно, с толстовской «Анны Карениной». Я запустился в экранизацию этой замечательнейшей вещи, с подобострастным самоуничижением неофита написал пятисерийный сценарий телевизионной версии, киновариант, провел все пробы, утвердил всех актеров, но, когда дошло до съемок, выяснилось, что денег на такую картину нет и в обозримый исторический период не предвидится. Хотя и нужно-то их было до смешного немного: пятисерийный телефильм и двухсерийный киновариант по смете стоили пять миллионов долларов. Года через два-три, после того как картину в связи с отсутствием средств закрыли, в Россию приехали американцы и быстро сняли собственную (невероятной пошлости и полного непонимания хоть чего-либо связанного с этим произведением) версию «Анны Карениной», односерийный фильм, продолжительностью чуть более полутора часов, что обошлось им в 75 миллионов долларов. В американском и мировом прокате картина с треском и грохотом провалилась, никто нигде ее толком не увидел, критики по всему миру иронически пересказывали толстовский сюжет, который из американской экранной версии понять было невозможно. У нас же этих пяти миллионов на «Каренину» с превосходными русскими актерами так и не нашлось.

После чего у меня наступила странная пауза: непонятно было, что делать дальше да и попросту на что жить. Около двух лет я писал сценарий и готовил фильм, не получив за это в итоге ни копейки. И тут будто черт дернул, позвонили из Франции, с того самого телевизионного канала, который когда-то занимался со мной тургеневским проектом.
- Не хотите ли поставить сценарий о Тургеневе, который вы для нас написали?
Тупая надежда на возобновление толстовской экранизации к моменту звонка во мне еще не полностью умерла.
- У меня совершенно другие планы. Я готовлю экранизацию Толстого, ищу финансирование, надеюсь все-таки его найти. Нет, «Тургенев» -- это мне уже неинтересно. Это все давно прошло...
На том конце провода подумали и сказали:
- Ну, в таком случае не хотите ли вы продать нам сценарий, чтобы его поставил какой-нибудь другой режиссер?
- Очень даже хочу!
- Ну, вот и замечательно. Сценарий нам нравится. Мы немедленно найдем для него режиссера. Приезжайте в Париж. Оформим наши взаимоотношения.
Прислали билет. Я стал перебирать бумаги в столе в поисках сценария, который когда-то написал. Сценарий куда-то запропастился. Перерыл дома все вверх ногами -- отыскал множество всякой макулатуры и хлама, но не то что сценария -- ни записочки, ни клочка бумаги по «Тургеневу» не было. Вообще ничего. И даже Гершензон запропастился куда-то. И Зайцев, которого когда-то из-под полы мне доставали в диссидентском «тамиздате», тоже исчез. Никаких концов. А уже пора лететь.
Звоню Хессину, который в тот момент ненадолго вернулся в свое начальническое кресло в "Экране".
- Борис Михайлович, мне нужен экземпляр моего тургеневского сценария.
- Сейчас дам команду, чтобы его принесли. А зачем он тебе?
- Да просто так. Хочу полистать...
Через два дня звонят:
- Знаете, никак не можем найти. Вы за него какие-нибудь деньги у нас получали?
- Ни копейки...
- А-а! Тогда мы его уничтожили. Мы храним сценарии только как отчетные финансовые документы. В архиве -- только то, за что заплачены деньги. Остальное все порубано, выброшено.

Понимаю, что продаю воздух. Хуже всего, что и в голове пусто: я напрочь не помню, что тогда написал. Но тем не менее деваться мне уже некуда, лечу. И даже придумываю, как буду выходить из положения. Возьму у них французский вариант, пойду к моей давней приятельнице Тане Максимовой, она мне все это прочитает в обратном переводе, а я быстренько, если им нужно, внесу поправки, какие они скажут...
Меня встречают, приветливо жмут руку. Я прошу для работы французский вариант сценария.
- Нет у нас сценария. Есть только заключение по нему. Мы сценарии храним только как отчетные финансовые документы. Вы деньги у нас какие-нибудь получали?
- Нет.
- Значит, и сценария нет...
Маразм... Я стою как идиот. Замечательная коммерческая идея загнать шесть серий сценария медленно, рапидом накрывается медным тазом.
- Раз у вас нет сценария, - задумчиво говорю я, - сейчас позвоню в Москву, чтобы его прислали. Но нужно будет подождать недельку: пока найдут, пока пришлют...
- Никаких проблем. Оставайтесь. Мы ждем.

У меня во Франции есть приятельница, у нее под Парижем чудесный дом - замок XVII века, три этажа, подвал с библиотекой вин, пруд с черной водой, белые лебеди с подрезанными, чтобы не улетели, крыльями.
И тут ко мне приходит шальная мысль: пойду-ка я в магазин русской книги, куплю Зайцева и Гершензона. Начну читать - начну вспоминать. В конце концов сяду и напишу все заново.
Приятельница отдает мне ключи от замка. Осень. Там пусто, никто не живет. Еду туда писать.
С утра до ночи сидел на третьем этаже. Вспомнить по-прежнему ничего не мог, в связи с чем за эти десять дней был вынужден написать совершенно новый сценарий. По какой-то мне самому непонятной причине в нем уже не было ни хирургической операции, ни пожара на корабле, и вообще все там уже было совершенно о другом.

Чем дольше живешь, тем более приходишь к правоте самой, кажется, расхожей из всех расхожих истин: все что ни делается - к лучшему. Понимаю, что, конечно же, антигуманно и антиобщественно полагать хоть каким-нибудь благом постыдную историю с корейским самолетом. Но то, что не поставленный тогда «Тургенев» - для меня благо сегодня, уже не сомневаюсь. В личности Ивана Сергеевича Тургенева, как я сегодня думаю, я в те времена попросту почти ничего не понимал...

К тому времени, когда я писал новый сценарий, этот человек стал мне не только значительно более понятен, но и необыкновенно дорог. Его история наполнилась моим личным к ней отношением и новым смыслом. Все это уже не имело ни малейшего отношения к так называемому «историко-биографическому» жанру. Я писал очень личную, даже сверхличную историю интимных взаимоотношений Тургенева и Полины Виардо. Дописывая сценарий, я уже понимал, что сценарий этот никому ни за что не отдам, не продам, буду ставить его только сам. Теперь нужно было побыстрее и поласковее разойтись с милыми и гостеприимными французами.

- Очень странная история, - с печалью в голосе повествовал я французским партнерам. - Ничего мне из России не прислали. Они, как и вы, сценарий попросту потеряли. Ну, не писать же мне его заново? Я уезжаю в Россию, постараюсь все-таки найти его сам...
Все это было уже чистым враньем. Все, что интересовало меня по-настоящему, это довезти исписанные новым текстом странички до Москвы. Приехав домой, я понял, что и другая цель моей поездки, коммерческая, пусть и странным образом, но тоже достигнута. Эпоха-то одна что в «Тургеневе», что в «Анне Карениной», поэтому для картины о Тургеневе можно будет использовать очень многое из того, что было наработано во время подготовительного периода к несостоявшейся толстовской экранизации. Хотя бы костюмы - разве что вместо ста двадцати шести толстовских персонажей у меня их стало пять.

Пошел в Госкино.
- Практически специально для вас я написал новый оригинальный сценарий «Иван Тургенев. Метафизика любви». Кроме вневременного гуманного смысла вещи сценарий написан еще и для того, чтобы спасти подготовительный период по «Анне Карениной». Чтобы у вас не было повода бессмысленно списывать потраченные деньги.
Там с пониманием закивали головами, сказали, что это правда очень благородно - не списывать же в убыток дорогостоящий исторический подготовительный период. Так у нового «Тургенева» появился еще и новый «коммерческий смысл». Главное же, художественные ориентиры первоначального «докорейского» «Тургенева» сохранились и для нового сценарного текста. Остался Олег Янковский, по моему мнению, словно бы специально для этой роли созданный, только сейчас он уже приобрел ту зрелость, ту породу, которой у него пятнадцать лет назад еще не было... Да и Таня Друбич стала сейчас для Виардо и лучше, и точнее. И вся картина обрела совершенно иной смысл. Тогда это все-таки была биография Тургенева из серии «Жизнь замечательных людей», история «полпредов культуры». Никакого отношения к этому нынешний сценарий, кстати, опубликованный в «Искусстве кино» [См. "Искусство кино", 1995, N.3. - Прим. ред.], не имеет. Какие-то биографические факты в этом сценарии неточны, иногда перепутаны. Сделано это вовсе не от незнания этих фактов или неуважения к подлинной биографии писателя. Сделано затем, чтобы уйти от самого "биографического жанра". Это фильм-легенда о великой любви русского писателя и французской певицы, костюмная мелодрама с большим количеством великой европейской оперной музыки девятнадцатого столетия и русской фольклорной музыки той же поры. Да и само музыкальное изложение тоже далеко от элементарной музыкальной фактологии. Мы используем эту музыку так, чтобы создать драматический портрет певицы. Даже стилистически музыкальное изложение будет строиться нетривиально: мы предполагаем создание в фильме десятка оперных клипов, жанра, еще практически не существующего или, скажем точнее, еще не сформировавшегося на мировом экране. Поэтому к названию фильма «Иван Тургенев. Метафизика любви» прибавился еще и подзаголовок: «Неизданный роман с утерянными главами и перепутанными страницами»... Почитателям мексиканских сериалов, скажем, эта история будет несомненно интересна. Отношения Тургенева и Виардо, как они сложились в жизни, хранят в себе множество неожиданного и беллетристически завлекательного. Жизнь вдвоем, втроем, вчетвером, впятером, от кого чьи дети - всей этой необходимой кинематографу живительной пошлятины было, увы, предостаточно.

От одной милой девушки, не отягощенной мыслительными муками, ведущей вполне легкий, так называемый «современный» образ жизни, я недавно услышал:
- Господи, как же все остохерело! На кино смотреть просто не могу! Я бы смотрела сейчас только картины, где красивые костюмы, много музыки и любовь...
Этой кощунственной, но, как ни странно, довольно здоровой для сегодняшнего нашего экрана формуле – «красивые костюмы, много музыки и любовь» - наш будущий фильм в чем-то тоже будет соответствовать.

Те же, кому еще не все окончательно «остохерело», кого еще интересуют и некоторые более глубокие соображения о жизни и любви, тоже, надеюсь, найдут в нашей картине свой личный душевный интерес. Дописав сценарий, я вдруг открыл для себя еще одну странную и важную вещь: тургеневский сценарий - это не только описание истории взаимоотношений двух ярких, гениально одаренных человеческих личностей (что всегда необыкновенно тяжело и сложно - мы знаем, что чем значимее, человечески крупнее фигуры, встречающиеся на любовных тропах, тем драматичнее, трагичнее история их взаимоотношений, их роман; так мало шансов на благополучно-милое его проистекание со счастливым концом). Тургеневский сценарий - это еще и история очень давней, очень странной, очень дикой, одновременно холодной и чувственной и оттого трагической любви России и Запада, включающей в себя не только известное пресловутое «полпредство», но, скажем, и Отечественную войну 1812 года, в течение которой во всех светских гостиных России, во всех ее штабах проклинали Наполеона на любовно усвоенном с детства превосходном французском языке. «Ах, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в бане пассатижи...» Это Высоцкий - товарищу по театру артисту Ивану Бортнику. Но это и про Ивана Сергеевича Тургенева. Такое вот непростое «полпредство» на самом деле по жизни получается.

Роман Тургенева и Виардо - зеркало тех странных любовных взаимоотношений, основанных одновременно на величайшем восхищении друг другом и глубочайшем сущностном друг друга непонимании. Отношений, с одной стороны, метафизически страстных, с другой -- изначально обреченных на трагический исход.

В те десять дней, когда в замке с лебедями я писал сценарий, впоследствии мной многократно переделанный, мне кажется, был найден принципиально правильный модуль, на который уже можно было наращивать разного рода детали, обертоны, подробности. С того момента я все больше и больше начинал понимать, уважать, влюбляться одновременно в двух главных персонажей повествования - и в Тургенева, и в Полину Виардо, несмотря на, мягко говоря, очень большие странности и далеко не всегда привлекательные черты этой гениально одаренной женщины. Отсутствие привычной «положительности», некоей для всех прелестной симпатичности «преданной возлюбленной великого русского писателя», на самом деле составляет подлинную глубину и притягательную сложность характера не только ее, но, в принципе, вообще довольно таинственного и малообъяснимого, с точки зрения разума и логики, существа любой одаренной женщины. Здесь менее всего можно говорить о некоей желанной «сладостной женственности» - истинная женственность, мы знаем, почти всегда преисполнена горечи, это бездна, полная тайн, поступков, как бы необъяснимых, как бы неразумных, как бы глупейших, как бы жесточайших, но именно из этих ужасов, бездн и кошмаров, так мало похожих на комфортное представление о любимой женщине, из этой пучины формального безумия и вырастает ее очарование, тем более когда все это еще и помножено на гениальный дар.

И те, кто искренне восхищался, и те, кто на дух не выносил Виардо, сходились на том, что она действительно была величайшей певицей. Довольно давно занимаясь этой темой, я познакомился с достаточным количеством певческих людей, которые объяснили мне, что самые сумасшедшие «сыры», фаны вовсе не на футболе у «Спартака» и не в театре, даже не на балете, они - в опере. Оперный фанатизм, как выясняется, имеет под собой и чисто биологическую основу. Совпадение вибраций резонатора слушателя и горлового звукоизвлечения певца способно довести человека до сверхнаркотического, предобморочного, сумасшедшего состояния обретенного счастья...

Во многих воспоминаниях я читал, что как только начинал звучать голос Виардо, на лицо Тургенева опускалась страшная бледность, он находился чуть ли не на грани обморока. Тургенев, как истинный человек искусства, скажу даже более, как человек, может быть, впервые в России осознавший, что такое «искусство для искусства», был чрезвычайно подвержен этому роду магии - магии голоса. Богатый, свободный, независимый человек, он почти всю жизнь ощущал себя ни от кого не зависимым - хватало денег, таланта, самостоятельности, -- но вот от голоса Полины Виардо он был зависим чрезвычайно, смертельно. Зависимость эта необъяснима была никакими рациональными причинами, но тем не менее в этой восхитительной и необъяснимой зависимости он и прожил всю свою жизнь. И эту свою зависимость считал своим истинным, по-настоящему единственным счастьем. «Вот царица цариц,» - сказал он, уже умирающий, услышав ее голос, прислонив ухо к трубе, которую приказал провести из своей комнаты в нижний зал, где с ученицами занималась Полина. Это были едва ли не последние его слова.

Мы мало помним об этом, не хотим об этом думать. Нам удобно и понятно по привычке рассуждать о Тургеневе как о «борце за освобождение крестьян». Но насколько же сложнее и богаче был этот человек. К примеру, в последние годы он совершенно разлюбил писательство и за перо брался лишь потому, что Полина очень просила его об этом. А просила она об этом вовсе не от особой любви к его писаниям, но более всего из желания, чтобы ее мужу, г-ну Виардо, было что переводить. Она посредством тургеневских литературных трудов создавала, таким образом, иллюзию семейной гармонии. Тургенев, как выясняется, очень многое в своей жизни написал вовсе не из тех или иных идейных соображений, но и исключительно для заработков и заполнения досуга Луи Виардо. Они часами просиживали, обсуждая тонкости русской речи.

Да и профессиональным литератором Тургенев стал во многом вследствие того, что был проклят и лишен средств собственной матерью за связь с Виардо. А читателями он с самого начала воспринимался прежде всего как явление общественное, как буревестник, гордо реющий над седой пучиной русского крепостного права. Собственно же об общественном служении Тургенев мало когда, особенно начиная профессиональный труд, помышлял: часто просто стыдно было быть нахлебником у любимой женщины. Он не переносил никакой несвободы. Был человеком трагически маловерующим, если вообще не сказать -- неверующим, хотя всю жизнь честно пытался преодолевать свое безверие. Но Бог и Церковь давали ему ощущение личной несвободы, сковывали, давили, не давали желанного совпадения веры и правды внутренней душевной жизни. Он всегда хотел быть внутренне свободным от догматов веры, хотя с детства почтительно воспитывался в христианстве. (Правда, православие в их доме тоже было достаточно странным, нетрадиционным. Мать почему-то требовала, чтобы все они молились на французском языке. Таковы были причуды совсем не традиционной тургеневской семьи.) Может быть, по всему по этому он действительно не мог терпеть самого понятия «семья». Ибо и она делала человека несвободным. Терпеть не мог патриотического словоблудия, хотя по сути был поразительно русским человеком, пронзительно нежно и сильно понимающим Россию, чувствующим ее очарование и красоту, как, может быть, никто другой не понимал и не чувствовал ее. И тем не менее на дух не переносил патриотического биения себя в грудь и публичных клятв в верности России. Он не мог быть никаким «полпредом» России уже в силу того, что хотел ощущать себя свободным и от нее. Он был природно интернациональным человеком - превосходнейше владел французским, свободно - английским, говорил по-итальянски и по-испански. При этом он гениально чувствовал русский язык и, создавая его, писал на нем так, как редко кто умел писать. Но он и в этом хотел быть свободен - даже в своей любовной и нежной привязанности к Родине...

При всем том всем своим свободам он предпочел свою самую главную свободу - свой выбор быть несвободным от Полины Виардо. Грандиозное, пугающее, трудно укладывающееся в сознание противоречие свободного человека, выбирающего себе наиболее изощренный и сложный вид несвободы - личной, нравственной, душевной - и в том обретающего истинную, наивысшую свободу собственной личности. По своему свободному, высшему волеизъявлению он сознательно поставил себя в зависимость от существования одной-единственной женщины, чего эта женщина, как мне думается, так никогда и не смогла понять.

Иногда он спохватывался, присоединяясь к пошлости нормальных житейских истин: надо же как-то «устроить» свою жизнь. Он то и дело пытался «нормально», по-семейному, связать себя с другой женщиной. У него было несколько очень ярких романов, в числе которых и достаточно малоизвестный - с Марией Николаевной Толстой. Свои дни она окончила монахиней в монастыре. Одна из причин тому - неудача романа с Тургеневым, за который, в частности, время от времени так сильно ненавидел Тургенева ее сиятельный брат. Были знаменитые романы с Савиной, с Вревской - но они, как и все иные, неизменно кончались крахом. В тот момент, когда отношения могли бы теоретически разрешиться нормальным общепринятым браком, тут же, как в сказке, неведомо откуда появлялась Полина и, каким-то нечеловеческим, звериным нюхом учуяв угрозу, «выхватывала» Тургенева. А тот с радостью «истинно свободного человека» безжалостно ломал прекрасные женские судьбы, возвращая себе высшую личную свободу - быть несвободным от Виардо и от ее волшебного пения.

Думая обо всем этом, я начинал понимать, почему и за что его так не любили Толстой, Достоевский... Даже деликатнейший Чехов относился к нему с прохладцей. Происходило это, видимо, потому, что эта великая ветвь русской литературы ХIХ века все-таки базировалась на глубоко позитивистском сознании. Даже «безумства» Достоевского, если в них вчитаться, полны исключительно позитивистских сентенций, - включая глубоко позитивистское отношение к Богу и Божественному, - призванных все-таки в конечном итоге разумно упорядочить человеческую жизнь, внести в нее начала гармонии, счастья, баланса. Абсолютный позитивист, несмотря на весь сложнейший религиозный посыл своего творчества, Толстой. Даже его финальный уход, разрыв с прежними связями - это все равно итог позитивистского поиска ответа на вопрос, как наиболее разумно, честно, оптимально, наиболее прямым, достойным человека путем из одного несовершенного мира перейти в другой, совершенный.

Тургенев же, когда он пытается быть позитивистом, всегда слаб. Позитивист Тургенев - действительно общественное «общее место» русской литературы. Да и пытается он быть позитивистом в тот момент, когда устает быть самим собой. Ему тоже хочется впасть в либерально-общественное русское словоблудие, быть и мыслить, «как все». Но талант и душа берут свое. А потому Тургенев, как мне кажется, художественно и нравственно намного опередил свое общественно-позитивистское время. Он, я думаю, был первым человеком русского Серебряного века, его первым метафизиком, его первым мистиком, первым символистом. Его место в русском литературном процессе, как мне кажется, соизмеримо с местом Марселя Пруста в западноевропейской литературе, в реформе классической романной формы. Тургенев и саму красоту ощущал, создавал ее новый тип, тоже как человек и художник Серебряного века. Недавно вышла хорошая книга Топорова «Странный Тургенев», которая тоже многое объясняет. В ней дается, к примеру, огромное перечисление цитат из Тургенева, где используется образ птицы. Из этого, по существу, выстраивается целая история «птичьего» в жизни, судьбе и душевном мире писателя. Известно, что многое самое важное в его жизни началось с того, что в раннем детстве Иван научился различать по голосам птиц. Одним из первых развлечений, доставлявших ему удовольствие, было умение их ловить, разглядывать, а потом выпускать на волю. Маленький Ваня чрезвычайно интересовался, как устроено птичье горло, чем, собственно, птицы поют. Конечно же, есть прямая и сверхважная многообъясняющая связь между всем этим и завороженностью пением Виардо. Да и сам образ птицы, конечно же, уже образ Серебряного века, образ непозитивистский, образ совсем иной ветви российского сознания: трагимистического, из которого и образовался поначалу весь русский символизм, а позже -- Ахматова, Белый, Кузмин, Гумилев, великая мирискусническая русская живопись. Я сейчас особенно хорошо понимаю, в частности, чем были мне так дороги те давно разломанные декорации к «Дворянскому гнезду» Кончаловского, по которым я расхаживал три десятка лет назад. Они тоже, по существу, родились из непозитивистской эстетики русского живописного Серебряного века -- из живописи Бенуа, Сапунова, Судейкина; в них - та же пряность и та же слабая сила, как бы женственная сила непозитивистского интуитивного мироздания...

Да и сама по себе идея цикла стихов в прозе тоже, мне кажется, идея чисто мирискусническая. Образ моря, воды, океана, постоянно возникающий у Тургенева как некая метафора слияния человека со стихией воды, превращения, преображения в нее, - это по сути врубелевская образность, заставляющая вспомнить его «Царевну Лебедь», его Русалок. Всеведением поэта, великой интуицией поэта, подвигом внутренней свободы Тургенев шагнул за привычные и удобные позитивистские представления о мире.

А потому Тургенев действительно по-детски беззащитен перед критикой со стороны изощренного русского позитивистского сознания. Уязвим. А если говорить о душе, то как бы там ни вертелся в гробу Федор Михайлович Достоевский, но, конечно же, никакой Тургенев не Верховенский. Он - князь Мышкин. Может быть, единственный естественный природный князь Мышкин русской литературы ХIХ столетия. Достоевский утверждал, что главной его задачей в работе над «Идиотом» было создание образа "совершенно прекрасного человека". Во многом, в фундаментально главном, мне кажется, Тургенев был таким.
Именно в силу своих слабостей, живых человеческих поступков Тургенев стал провозвестником и первым творцом русского Серебряного века. И Толстой, и Достоевский, и Чехов искали в человеке силу - Тургенев первый стал отстаивать человеческую слабость как огромную созидательную силу.

Все позитивистское русское искусство девятнадцатого столетия искало счастья для человечества, для общества, для России. Мучилось, пытаясь свести не сводившиеся концы с концами. Тургенев всей своей жизнью, всем, что он делал, всеми своими личными открытиями в духовном мире человека отважился первым провозгласить, что одно из высших счастий для человека - быть в этой жизни, по позитивистским меркам, внутренне несчастным. С точки зрения общепринятых понятий, нравственных передряг, общественных идеалов, всяких - капиталистических, социалистических, постсоциалистических, - любых общих мест нашего сознания, конечно же, все это кажется нонсенсом. Но на самом деле, как знать, может быть, в отречении от любого комфортного позитивизма и состоит единственный в мире стоящий прогресс. В том числе и для искусства.

Еще только впереди было понимание здравости лозунга «искусство для искусства», а Тургенев, по сути, его уже исповедовал. Сама атмосфера искусства, внутри которой совершилась его судьба, атмосфера пения Виардо явились единственным озоном его жизни.

Будучи человеком, я уже говорил, малорелигиозным, он, может быть, по существу был одним из самых верующих русских писателей. В частности, немаловажно, что он действительно не верил, что можно войти в Царство Божие пошлыми общепринятыми широкими вратами. Только узкими вратами туда путь: вратами индивидуальной судьбы, индивидуальной любви. Может быть, мы здесь, в России, сегодня особенно хорошо знаем, что нет никаких «широких врат всеобщего счастья». Конечно же, никакое самое совершенное либерально-демократическое да и любое другое самое прогрессивное общественное переустройство не создадут и не откроют этих врат. Счастье - это всегда подвиг личной судьбы. И всегда этот подвиг каким-то образом связан с тем, что у людей называется несчастьем. Ибо справедливо сказано: Царство Божие внутри нас.

Вот в таком круге простых и довольно сложных соображений появляется Тургенев в этот раз. При том, что многое осталось от замысла прежнего. Осталась, скажем, Екатерина Васильева, практически отказавшаяся сегодня от продолжения актерской карьеры, но здесь она играть согласилась. Очень важно, что картину будет снимать Юрий Клименко. Как вы поняли, картина и о красоте, о той субстанции, которую Клименко ощущает в нашем кино, быть может, наиболее остро. В конце концов остался и я с косноязычным сознанием того, что «очень хорошо, что тогда мы не сняли эту картину». Сегодня для нее приобретено многое, чего не могло быть прежде. В частности, Любовь Казарновская.

Когда мы стали искать, кто бы смог петь за Виардо, стало ясно, что это задача исключительной сложности. Где найти тот самый «божественный» голос? Одно время мы даже решили, что за Виардо не должна петь какая-то одна певица: возьмем в фонограмму фильма голоса лучших меццо-сопрано мира, а в титрах так и укажем: поют Мария Каллас, Мирелла Френи, Мария Казарова и т.д. Но, проводя технические пробы, неожиданно я напал на поразившую меня запись - арию из оперы Верди «Сила судьбы» в исполнении Любови Казарновской. Запись 1986 года, довольно старая и технически достаточно несовершенная. Но чтобы проверить, как соединяются голос певицы с изображением Тани Друбич, играющей Виардо, решили сделать пробу на основе этой записи. По стечению обстоятельств пробу увидела Казарновская. Великолепная певица с блестящим мировым именем оказалась очень живым, обаятельным, деятельным, творческим человеком.

Ролик ей понравился, она сама предложила нам то, что в связи с исключительной ее занятостью и славой мы не осмеливались ей предложить: «Хотите, я вам спою всю Виардо?»

Голос Казарновской, к нашему счастью, станет третьим главным героем той истории, которую мы хотим не только рассказать, но и пропеть. А для того чтобы сцепить, сплавить эту жизнь в единстве всех ее могучих противоречий, я тоже решил закончить фильм черно-белой сценой тургеневских «Певцов», с участием ансамбля безвременно ушедшего из нашей жизни Дмитрия Покровского, великого собирателя подлинного русского песенного фольклора. Через много лет я опять постараюсь снять то, что когда-то уже сделал и, увы, не смог сохранить Андрей Кончаловский. Так, мне кажется, будет правильно по существу. А еще пусть это будет и моя благодарность за того странного, ставшего лично мне дорогим Ивана Тургенева, которого в первый раз мне открыло андроновское «Дворянское гнездо».

Записал А. Липков
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...