8 May 2010

Роже Вадим. «Три самые прекрасные женщины». Часть 1. Брижит Бардо/Roger Vadim. The Three Most Beautiful Women. Brigitte Bardot

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Искусство кино, № 6 1991
Перевод с французского Александра Брагинского


Известный французский кинорежиссер Роже Вадим опубликовал книгу мемуаров. Рассказывая о трех женщинах, две из которых — Брижит Бардо и Джейн Фонда — были его законными женами, а третья — Катрин Денёв — так ею и не стала, Роже Вадим, естественно, много строк посвящает самому себе. И хотя это не всегда выглядит достаточно скромно, тем не менее обстоятельства личной и творческой жизни режиссера, создавшего такие известные фильмы, как «...И Бог создал женщину», «Опасные связи», «Отдых воина», «Порок и добродетель», органически связаны с биографиями его героинь, да и героинь французского кинематографа. В книге Вадима немало и других имен. При всей своей откровенности, она написана со вкусом и обещает много интересного.
В своем предисловии автор подчеркивает, что цель публикуемых мемуаров — «воздать нежную и почтительную дань уважения трем замечательным женщинам».
Книга печатается со значительными сокращениями.

Начало.
Продолжение - К. Денев
Окончание - Д. Фонда
Брижит Бардо

С тех пор, как Боттичелли написал Венеру, плавающую на перламутровой скорлупе, никто не видел богиню любви выходящей из волн.
Однако свидетелями именно этого чуда стали 12 мая 1953 года в одиннадцать часов утра две тысячи американских моряков с авианосца «Энтерпрайс», стоявшего на якоре в бухте Канна.
Сначала они увидели, как из морской глубины всплыла на поверхность длинная прядь волос. Затем появилось лицо в капельках воды, которые блестели на солнце, подобно бриллиантам. Невинный и чувственный рот, идеально прорисованные глаза, маленький носик, еще сохранившие детскую округлость, словно созданные для смеха и удовольствий щеки. Две аристократические ручки ухватились за борт лодки, и вот она уже вся — со своей лебединой шеей, прекрасными плечами, высокой грудью и такой тонкой талией, что ее можно было обхватить ладонями, с круглой дерзкой задницей, которой позавидовали бы Адонис и Афродита, прекрасными ногами балерины, мускулистыми бедрами, очаровательными икрами. Ничто, кроме бикини, не скрывало это чувственное и гордое тело.

Даже не зная ее имени, моряки «Энтерпрайса» могли бы догадаться, что перед ними богиня. Их аплодисменты донеслись со ступеней, ведущих во Дворец фестивалей на набережной Круазетт. Вся команда столпилась на одном борту, чтобы лучше ее разглядеть. Стоя в лодке, Брижит Бардо смеялась. «Они же перевернут авианосец»,— воскликнула она.

Дежурный офицер спустил трап и предложил ей подняться на борт. Это было против правил, но он предпочел пойти на это, чтобы не вызвать бунт на корабле. Со свойственной ей непосредственностью, Брижит приняла приглашение и, поднявшись на борт, стала пожимать руки морякам, рассмешила всех тремя известными ей английскими словами и позволила любителям снимать ее сколько угодно. Покидая корабль, Брижит оставила там две тысячи друзей.
Перед тем как отправиться к себе в отель «Карлтон», она натянула джинсы. Ей понадобилось полчаса, чтобы дойти от пляжа до гостиницы, и столько же, чтобы миновать холл и сесть в лифт. Но еще одна толпа фотографов караулила ее в коридоре четвертого этажа у ее номера.
Каннский фестиваль был в разгаре. Это было безумное и веселое время. «Звезды» еще не знали, что посланы на землю, подобно Мессии, чтобы направить человечество на путь истинный, а журналисты не судили об их талантах в зависимости от общественного положения или политических взглядов. Брижит Бардо уже снялась в нескольких картинах, но еще не была «звездой». Дирекция не пригласила ее на фестиваль. Она просто сопровождала своего мужа, молодого репортера «Пари-Матч» по имени Роже Вадим...

Мы были женаты всего четыре месяца, и она не захотела остаться одна в Париже.
Вопреки тому обстоятельству, что ни один фильм с Бардо не фигурировал в списке конкурсных картин, с момента нашего приезда в «Карлтон» происходило нечто странное. Фотографы бросали свою обычную добычу — международных «звезд» обоего пола — и всюду следовали за Брижит: в рестораны, на пляж, в магазины и даже в наш номер.

Помнится, однажды я оказался единственным журналистом, который интервьюировал Лоллобриджиду, Ким Новак и Керка Дугласа в зале для пресс-конференций. Все остальные гонялись за моей женой по лавочкам улицы Антиб и набережной Круазетт.
Феномен Бардо, та непонятная притягательная сила, которой обладала эта девчонка девятнадцати лет, не был какой-то новостью. Но в тот год в Канне ее воздействие на средства массовой информации приобрело международный размах.

Всем известна красота Брижит и ее вызывающая чувственность. Брижит — воплощение эротики и жажды жизни минувшей эпохи. Однако мало кому известны ее страхи, волнения, ее дар накликать на себя несчастья, которые так часто ставили ее жизнь на грань трагедии.
Влюбленные, которые прогуливаются и целуются при свете луны, не думают о другой ее стороне, той, которую никогда не освещает солнце. Это же относится и к Брижит Бардо. Всем известна только одна сторона ее жизни.

Что же скрывается в действительности за лучезарным обликом последнего секс-символа?
Когда мы познакомились, больше всего меня поразила в Брижит ее стать. Тонкая талия. Царственная посадка головы. И манера смотреть. Многие люди смотрят, но не видят.
Ее мать была шатенкой с довольно коротко стрижеными волосами. Прекрасные миндалевидные глаза, тонкий, немного длинноватый нос, хорошо очерченный рот, улыбка, слегка сдержанная светская улыбка — все это придавало лицу этой женщины, не достигшей еще сорока, редкую для парижанок ее положения моложавость. Она не была похожа на свою дочь. Воспитание и классовые предубеждения брали у нее верх над натурой, тогда как в ее дочери жизнь била, как бурлящий источник, она была самой непосредственностью...

Думая о будущем Брижит, родители рассчитывали, что она сумеет выйти замуж за банкира, промышленника, в крайнем случае — за министра. Надежды, что они ответят на письмо режиссера Марка Аллегре, были ничтожны. Но так как они не приняли всерьез эту попытку, а девочке было любопытно познакомиться с известным режиссером, госпожа Бардо уступила настойчивым просьбам дочери. Она знала, что встреча все равно ничего не даст, но зато дочь не станет ее попрекать. Свидание было назначено на квартире Марка Аллегре после уроков в школе.
Брижит никак не рассчитывала, что ее возьмут сниматься. Да она и не собиралась сниматься в кино, ее увлекала карьера классической танцовщицы. Но ей было интересно познакомиться с людьми, отличными от тех, которые приходили на улицу Помп — друзей папы-мамы и лицеистов из хороших семей. Как и ее матери, ей было любопытно увидеть мужчину, который, как она воображала, повелевал целым выводком «звезд» и знаменитостей.
Ни Тоти — мама Бардо, ни мадемуазель Бардо не могли подумать, что этот визит перевернет всю их жизнь.

Итак, мы находились на восьмом этаже в залитой солнцем квартире Марка Аллегре, которому госпожа Бардо объясняла, что уступила лишь капризу дочери и желанию познакомиться с талантливым человеком. Она не готовила Брижит для карьеры актрисы. Но, болтая, смогла убедиться, что реальный Марк Аллегре сильно расходится с тем образом человека из шоу-бизнеса, какой сложился в ее среде. Большое впечатление на госпожу Бардо произвела его культура, хотя ей были хорошо известны слова президента Пуанкаре: «Культура напоминает варенье: чем ее меньше, тем больше ее выставляют».
Марк сумел убедить мать Брижит: девушка, мол, в том возрасте, когда любят эксперименты. И потом проба ни к чему не обязывает.
Заинтересованная особа между тем бросала взгляды на молодого человека, которого Марк Аллегре насмешливо представил как своего сотрудника: «Роже Вадим... Уже написал сценарий, ленив, вечно опаздывает и для своего возраста слишком способный». Брижит рассмеялась непосредственным и заразительным смехом, который сразу мне понравился. Позднее она призналась мне, что почувствовала любовь с первого взгляда. Было решено, что я помогу Брижит репетировать ее сцену после занятий в балетной студии Уолкера.
Продюсеру, однако, не понравились зубы Брижит. Он посчитал, что она слишком открывает рот, когда смеется. Кандидатура Брижит не прошла, как до нее не прошла кандидатура Лесли Карон, и съемки картины «Обрезанные лавры» снова были отложены на неопределенное время.

Реакция на меня бабули Бардо была весьма характерна для французской буржуазии в середине нашего века. Подобно тому как короли когда-то держали шутов для развлечения своих гостей, хозяйки престижных салонов считали лестным принимать у себя за столом популярных актеров и певцов. Они подчас восхищали, но одновременно казались людьми подозрительными, в особенности киноработники.
Можно понять в этом смысле тревогу бабули Бардо, когда она увидела в своем доме странно одетого молодого человека, занимающегося кино и увлекшего Брижит в среду богемы, где не чтут законы.

Господин и госпожа Бардо были людьми более прогрессивных взглядов. Среди их друзей можно было встретить журналистов, модельеров, театральных деятелей. Они любили искусство. Мои шотландские рубашки, неглаженые брюки и довольно длинные волосы не пугали их. На них произвело определенное впечатление, что мой отец был консулом Франции и четырнадцати лет принял участие в борьбе с большевиками. Ведь мое настоящее имя Роже Вадим Племянников. Фамилия восходила к Чингисхану. На смертном одре тот разделил империю между сыновьями. Младший сын получил часть Польши и Украины. Но после него все досталось не его сыну, а племяннику. Фамилия Племянниковых так и осталась за нашим родом и после того, как тот перестал быть царствующим.
После революции мой отец приехал во Францию и получил гражданство. Как и все выходцы из дворянских семей, он бегло говорил по-французски, блестяще окончил Школу политических наук. А в двадцать восемь лет был назначен вице-консулом и женился на француженке Мари-Антуанетте Ардилуз. Первый его пост был в Александрии.

...Наше обручение было официально объявлено, а бракосочетание назначено на декабрь 1952 года, к восемнадцатилетию Брижит. Впервые ей было разрешено провести со мной восемь дней по случаю рождественских праздников. Мы поселились у мамы, которая оставила виллу в Ницце и сняла маленький домик в трех километрах от Сен-Тропеза. После долгих переговоров господин Бардо вручил ей список правил, которым мы должны были следовать. Он только забыл о главном: то, что мы должны занимать разные комнаты, было для него столь очевидным, что он не дал на этот счет никаких инструкций. Поэтому впервые мы с Брижит спали в одной постели, не вздрагивая при малейшем шорохе в коридоре.
Наш гражданский брак с Брижит был зарегистрирован в мэрии XVI округа. Новобрачная была в юбке и пиджаке, новобрачный — в синем костюме с галстуком в тон. Запутавшийся с моим именем мэр произнес речь о необходимости международных браков, благоприятных для дела мира во всем мире и приветствовал наш брак как символ «французско-русской дружбы». Брижит с трудом удерживалась от смеха.
Выйдя из мэрии, она бросилась мне в объятия.
— Наконец-то это случилось! Я — госпожа Племянников...
На последовавшем обеде на улице Помп были только члены семьи и несколько близких друзей. К одиннадцати ночи я пришел в комнату Брижит. Она лежала в постели в ночной рубашке. Лучилась счастьем. Я присел рядом. Спустя полчаса в спальне появился отец Пилу.
— Мой дорогой Вадим, мне кажется, вам пора удалиться.
— Куда удалиться? — ничего не понимая, спросила Брижит.
— Мы приготовили для него постель в столовой,— ответил Пилу.
— Но мы женаты, папа. Вы разве забыли? Мы расписались, мама расписалась, дружки тоже, я сказала «да». Вадим сказал «да». Я замужем. За-му-жем!
— Вы станете мужем и женой завтра, после церемонии в церкви,— невозмутимо произнес Пилу.
— Он сошел с ума! — закричала Брижит, выпрямляясь на постели.— Папа сошел с ума. Люди, ко мне на помощь! Пилу сошел с ума!..
— Не притворяйся ребенком, Брижит,— сказал господин Бардо. Его лицо опасно скривилось, а рот превратился в тонкую прямую линию.— Сегодня утром состоялась простая формальность, без которой нельзя обойтись. Не более того. Вадим станет твоим мужем завтра после венчания в церкви.
Брижит, красная от возмущения, была готова взорваться.
— Я буду спать эту ночь с мужем. На улице, на тротуаре, если понадобится!
Комическая сцена приобретала драматический оборот. Я попросил Пилу оставить нас на минуту одних.
— Только этого не хватало! — кричала Брижит.— Вот уже три года я дожидаюсь права спать с тобой. Теперь я замужем. Я совершеннолетняя. Я буду и спать, и заниматься любовью с моим мужем в моей постели. Или в его, или папы Римского — плевать, где! Но я не буду спать одна сегодня ночью!
— Ты ждала три года, можешь подождать еще одну ночь,— сказал я.
— Ни за что!
Она скинула рубашку и бросилась к шкафу одеваться. Я перехватил ее по дороге. И объяснил, что она не может в этот вечер ссориться с родителями. Ситуация сложилась смешная, но мы должны были проявить здравый смысл. Я не хотел, чтобы она когда-нибудь пожалела о том, что сгоряча порвала с родителями.
Брижит в конце концов успокоилась и даже рассмеялась.
— Значит, брачную ночь ты проведешь один в столовой? Только с тобой может такое случиться!
Так все и случилось. Я провел брачную ночь один, на узкой софе, женившись на одной из самых очаровательных парижанок, о которой однажды будет написано, что она является предметом желания всех мужчин на свете.

Одно из больших достоинств Брижит заключалось в том, что она не была снобкой. Мы встречались со многими знаменитостями, но ни разу имя или состояние не произвели на нее хоть какое-то впечатление. Она, скорее, сторонилась известных людей. Она любила выходить из дома, развлекаться, но терпеть не могла светские приемы, где все друг другу не знакомы. Повести ее на премьеру было целым событием. Хотя среди наших друзей были и очень популярные люди, в частности Марлон Брандо.
Я познакомился с Брандо приблизительно тогда же, когда и с Брижит. Как-то мы сидели с Кристианом Марканом на террасе кафе на бульваре Монпарнас, когда наше внимание привлек необычайно красивый молодой человек, сидевший за соседним столиком. Было лето, жарко. Молодой человек разулся и массировал ногу, поставив ее на столик между «перно» и пепельницей. Испуская стоны удовольствия, он повторял: «Господи, как мне хорошо!»
Завязался разговор, и Адонис пояснил, что много ходил, а после этого массировать икры самое большое удовольствие в мире. Представился: Марлон Брандо. Сказал, что один в Париже и живет в маленьком, страшно неудобном отеле на левом берегу.
Испытывая неудержимое желание сбежать из Нью-Йорка, он отправился во Францию, где никого не знал. Внезапно мы почувствовали взаимную симпатию и позвали его жить у нас в квартире на улице Бассано.
Только назавтра Марлон сообщил нам, что он актер и сыграл на Бродвее в пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание». В кино еще не снимался. Весьма известный в Нью-Йорке, в Париже он не был известен никому. И с первой же встречи стал нашим с Кристианом большим другом. Мы и сейчас похожи на трех братьев.
По совершенно непонятным причинам отношения Брижит с Брандо не сложились. Они развлекались вместе, поддерживали добрые отношения — не более того. А ведь эти натуры, такие непосредственные, чувственные, должны были бы понимать друг друга. На Брижит внешность Брандо не произвела никакого впечатления. А тот находил ее лишь пикантной бабенкой.
Брижит не видела ни одного его фильма и в гениальности Брандо смогла убедиться совершенно неожиданно.

Однажды мы с Кристианом, Брижит и Марлоном провели ночь в клубе Сен-Жермен-сюр-Табу, помещавшемся в районе Рынка, и пешком шли по Елисейским полям. Мы немного выпили (Брижит не пила никогда) и на углу авеню Георга V, на террасе перед кафе «Фукетс», Марлон увидел стулья и столы, скрепленные цепями, чтобы их не растащили. Не говоря ни слова, он принялся расставлять стулья на тротуаре. И произнес первые слова из «Трамвая», а затем играл все роли один — Бланш, Стэнли, Митча.
Занимался день. Елисейские поля исчезли. Мы находились в маленьком душном помещении в Нью-Орлеане. С помощью трех стульев и двух столов Марлон сумел воссоздать магию театра. Первые прохожие, направлявшиеся на работу, еще не проснувшиеся и угрюмые, с любопытством останавливались, а затем уже не могли двинуться дальше. Парижане — люди пресыщенные, на них трудно произвести впечатление уличным спектаклем спозаранку. Да к тому же они не понимали по-английски. Но даже они сумели оценить талант.

...Существует убеждение, будто я создал Брижит Бардо. Но именно потому, что она не была никем создана, ни ее родители, ни общество, ни профессия не смогли оказать воздействие на саму ее натуру. Она шокировала, обольщала, породила моду и в конце концов превратилась во всем мире в секс-символ. Более или менее прикрытая нагота существовала в кино всегда. Но радостная, дерзкая, безгрешная нагота Брижит не столько волновала, сколько раздражала. Брижит не было никакой нужды раздеваться, чтобы шокировать тартюфов и моралистов.
Во время моих столкновений с цензурой по поводу фильма «...И Бог создал женщину» цензор попрекал меня тем, что в одной из сцен Брижит раздета донага, когда выходит из постели своего деверя. Я показал ему эту сцену еще раз. На Брижит был длинный свитер до колен. Но этот человек все равно видел ее раздетой, и до сих пор убежден, что я переснял сцену, чтобы иметь другой ее вариант.

Нет, я не создал Брижит Бардо. Я только содействовал расцвету ее таланта, помогая ей оставаться самой собой. Я помог ей избежать склероза запрограммированных норм поведения, которые убивают талант, низводя его — в любой профессии — до обыденности. И еще я дал ей роль, которая соединила вымышленный образ с тем, чем она была в жизни. В карьере любой «звезды» есть роли, словно специально для них написанные. Такова была роль Жюльетты в картине «...И Бог создал женщину». Она уже до этого снялась в шестнадцати фильмах, но лишь семнадцатый сделал ее «звездой».
Брижит часто обманывала репортеров и фотографов. Она всю жизнь разыгрывала журналистов. Я старался улаживать эти конфликты с прессой, как мог. Сама она никогда не искала рекламы. Но ее появление всегда становилось событием.

Однажды она согласилась сняться во второстепенной роли в английском фильме «Дилемма доктора» с Дирком Богардом в главной роли. Это была заурядная комедия, никак не событие киногода. Продюсеры разослали в редакции для рекламы фотографию французской «звездочки» с краткой ее биографией. Фильмов с ее участием в Лондоне никто не видел. Но имя было известно. И вот вместо полдюжины репортеров и фотографов на пресс-конференцию в отеле «Дорчестр» явилось около тридцати. Я не мог заставить Брижит выйти из номера (она утверждала, что выглядит мерзко). Когда же она все-таки появилась, все пирожки оказались съедены, а шампанское выпито, и пишущая братия была в дурном настроении. Но случилось чудо. Сработал магнетизм личности Брижит. На ней была блузка, облегавшая фигуру. Она выглядела целомудренно и непристойно. Фотографы щелкали без передышки. Опоздание Брижит и отсутствие выпивки были забыты, все было прощено.
Один журналист спросил:
— Какой самый счастливый день в вашей жизни?
— Ночь,— ответила она.
Другой:
— Кем вы больше всего восхищаетесь?
Ответ:
— Исааком Ньютоном.
— Почему?
— Он открыл закон притяжения двух тел.
Смех.
— Есть люди, которых вы ненавидите?
— Да, это люди, которые занимаются вивисекцией животных, и президент Эйзенхауэр, который отправил на электрический стул Розенбергов.
Она умела формулировать свои мысли так, что они поражали людей. Например: «Когда у мужчины много любовниц, о нем говорят, что он Дон Жуан. Когда у женщины много любовников, ее называют шлюхой».
На другой день она была на первых полосах «Дейли Телеграф», «Ивнинг Экспресс» и «Гардиан». Десять других газет напечатали ее фотографию и написали о «французском секс-кокетстве».

...Брижит хотела, чтобы наш брак не распался. Она хотела сделать своего мужа счастливым. Несмотря на размолвки, мы умудрялись иногда находить в себе прежний пыл и прежнюю нежность. Но я не обманывался по поводу этого миража. Я рассматривал конец нашей семейной жизни как неизбежность.
Как-то позднее она заявила одному английскому журналу: «Если бы только Вадим был ревнив, все бы, вероятно, уладилось». Конечно, ревность может послужить костылями для угасающей любви. Но только на некоторое время. После такой отсрочки разрыв становится еще мучительнее. Стараясь оттянуть страдания, которые приносит развод, муж и жена расстаются врагами. А этого я не хотел никоим образом.
Что же касается ревности... Конечно, я ревновал. Но на свой лад, то есть никому ничего не демонстрируя. Вообще в этих делах я как-то не похож на многих. Мою ревность может вызвать не физическая близость, а факт — соучастие, флирт, ложь, роман. Я страдаю от улыбки, от прикосновения руки, даже если на этом все кончается, и в то же время меня, скажем, ничуть не смущает, если мужчина видит, как моя любовница принимает ванну.
Брижит переживала первый в жизни кризис взрослого человека. Она видела, что наша любовь на исходе. Она держала свою судьбу в собственных руках и приходила от этого в ужас.
Однажды мы сидели на диване и слушали песенку Брассенса «Лошадка».
— Ты не любишь меня, как прежде,— сказала она вдруг.— Что я тебе сделала?
Я ответил ей тем же вопросом:
— Ты не любишь меня, как прежде. Что я тебе сделал?
Подумав некоторое время, она ответила:
— Может быть, это не наша вина...— И добавила: — Когда умер Тино, я знала, что случится что-то ужасное (Тино звали соловья, который жил у нашей консьержки — его съел кот комиссара полиции).
Такая логика сбивала меня с толку, и я умолкал. Она продолжала:
— Как в случае с обручальным кольцом. Это тоже был знак. Надо было обратить внимание.— Брижит имела в виду таинственное исчезновение моего обручального кольца, которое пропало в кабинете продюсера фильма «Окаянная девчонка» и было случайно обнаружено в том же кабинете год спустя, как раз накануне этого нашего разговора.— Это был знак,— повторила она.
— Соловей и кольцо — похоже на название китайской сказки,— сказал я.
— Или русской. Надо было послушаться бабушку и остерегаться русских. Мерзкий русский!
Она рассмеялась и поцеловала меня.
Мы провели вечер очень мило.
На другой день у нас был назначен обед в «Фукетсе» с продюсером Раулем Леви и Жан-Луи Трентиньяном. Брижит еще не встречалась с молодым актером, приглашенным на роль ее мужа в фильме «...И Бог создал женщину». Жан-Луи никогда до этого не снимался в кино, я нашел его в театре. Его застенчивое обаяние, физическая сила, скрытая под неловкой жестикуляцией, и, разумеется, талант убедили меня в том, что он будет идеальным исполнителем роли Мишеля.
Во время обеда Брижит посматривала на Жан-Луи весьма критически. Почувствовав себя неуверенно, тот покинул нас, не дожидаясь кофе. Едва он отошел от столика, как Брижит закричала:
— Это обалдуй какой-то!
— Это не Брандо, конечно, но у него прекрасная улыбка,— сказал Рауль.
— С улыбкой не занимаются любовью,— возразила Брижит.
— Никто не заставляет тебя спать с ним,— заметил я.
— Но притворяться еще хуже! Я никогда не сумею сыграть, что влюблена в такого типа. Могли бы подобрать другого.
Если Брижит упиралась, разубедить ее словами не представлялось возможным. К счастью, в фильме Жюльетта сначала не любит Мишеля: чувство приходит к ней постепенно.
— Не огорчайся,— сказал я расстроенному Раулю.— У Жан-Луи много шарма. Я подозреваю, что это большой хитрец. Со временем Брижит к нему переменится,
Я даже не знал, насколько пророческими окажутся мои слова.
Первый съемочный день фильма «...И Бог создал женщину» назначили на маленьком пляже в бухте Каннубье, в двух километрах от Сен-Тропеза. Была прекрасная погода. Я хорошо себе представлял, что намерен сделать, и не испытывал волнений дебютанта. Опасения вызывала лишь Брижит.
Она уже привыкла к определенному роду фильмов, забавных, динамичных, часто эротических и неизменно искусственных. Она не предполагала, что я потребую от нее достоверности, искренности, подлинности. Чтобы стать Жюльеттой, ей надо было выложиться до конца. То, что ей предстояло раздеваться, ее не стесняло. Страшило другое — необходимость вывернуть наизнанку душу, раскрыться полностью. Она чувствовала себя обнаженной, уязвимой. И сходила с ума. Но я знал, что такой психологический стриптиз, как бы труден он ни был, являлся непременным условием успеха фильма. Ее успеха, в частности. Она привыкла к своему положению «звездочки», я же хотел родить «звезду».
Прошла целая неделя, прежде чем мы получили возможность посмотреть материал. Выйдя из просмотрового зала, Брижит плакала. Она решила, что выглядит «мерзко», что плохо причесана, плохо загримирована. Я посадил ее в свою машину и отвез в самый конец набережной Ниццы. В конце апреля пляжи еще пустынны. Я посадил ее на камень рядом с собой. Она больше не плакала, но жаловалась, что тушь для ресниц попала в глаза.
— Хороша же я буду сегодня вечером с глазами, как у опоссума!
— А какие глаза у оппосумов?
— Красные.
Мне всегда казалось, что у опоссумов глаза синие, но я не стал возражать.
— И потом, что это за пляж с камнями, от сидения на которых болит копчик,— сказала Брижит.— Это не пляж. Это доска с гвоздями для факиров или старых англичанок, которые никогда не снимают ботинок.
В конце концов она успокоилась и даже рассмеялась.
— Помнишь, что ты думала о своих родителях? — спросил я ее.— Ты не верила мне, когда я говорил, что наступит день и ты будешь счастлива увидеть в них своих друзей.
— И ты оказался прав.
— Доверься мне и теперь. Разве я когда-нибудь делал тебе больно?
— Да,— ответила она,— сам того не замечая.
Я посмотрел на нее немного растерянно:
— Если ты не понимаешь, чего я добиваюсь от тебя на съемочной площадке, по крайней мере не сопротивляйся. Иначе мы проиграем оба. А я куда больше, чем ты. Ты уже подписала контракт на следующий фильм, ты не рискуешь карьерой. Если я и ошибся, для тебя это будет означать лишь то, что ты снялась в неудачной картине, которая будет быстро забыта. Но зато если я окажусь прав, нас ожидает нечто очень важное. Даже если ты не согласна, разве можешь ты мне отказать в доверии?
— Нет,— сказала Брижит.
Она часто меняла свои решения, но всегда выполняла серьезные обещания.
Спустя три недели, отсняв все на натуре в Сен-Тропезе, мы отправились в павильоны студии «Викторин» в Ницце.
Ощутив мой стиль, Брижит все больше сливалась с образом своей героини. На экране менялось день ото дня ее отношение к Мишелю, в жизни — к тому, кто играл его роль, Трентиньяну. Я старался, насколько это представлялось возможным, снимать фильм, следуя хронологии экранных событий, так что каждый день действительность догоняла вымысел.
Я с тревогой ждал, как пройдет съемка любовной сцены между Брижит и Жан-Луи.
Брижит разделась в гримерной, надела халат и пришла в павильон. Была очень раскованна и смеялась вместе со всеми. Жан-Луи казался натянутым, не в своей тарелке. Я старался объективно анализировать свои чувства и не испытывал ревности. Мне никак не удавалось связать то, что происходило на съемке, с жизнью. Мне казалось, что я словно листаю книгу с картинками.
Сняв халат, Брижит легла на кровать. Жан-Луи растянулся рядом с ней и обнял ее.
Когда я произнес «стоп», они остались в прежнем положении, и костюмерша прикрыла их халатом.
Позднее, в тот же день, я снимал другую сцену. Это был крупный план стоявшей Брижит, которая целовала Жан-Луи. Он склонялся перед ней, и его голова выходила из кадра. Камера продолжала снимать Брижит, на лице которой появлялось выражение экстаза.
После сцены я спросил ее:
— О чем ты думала?
— Ни о чем,— ответила она.— Я думала об удовольствии.
Однажды я прогуливался с Брижит по аллее у студии «Викторин». Вдруг мое внимание привлекла крупная фигура мужчины, который шел, опираясь на палку. Сначала я решил, что это Орсон Уэллс, но тотчас понял свое заблуждение. Когда мы были в двадцати шагах, я узнал сэра Уинстона Черчилля. Его сопровождал генерал Корнильон-Молинье. Генерал был знаком с Брижит по улице Варенн. Он представил нас Черчиллю.
Брижит оставалась самой собой, кто бы ни находился перед ней — ее костюмерша или один из самых знаменитых людей в мире. После обмена любезностями воцарилось молчание. Взгляд Черчилля загорелся. Он явно забавлялся, наблюдая за молодой актрисой и ожидая, какую банальность произнесет этот чувственный рот, созданный для поцелуев на экране. Словно сговорившись, мы с Корнильон-Молинье решили не вмешиваться.
— Вы меня пугали, когда мне было восемь лет и я слушала вас по радио,— сказала Брижит.— Но вы мне кажетесь даже миленьким для той легенды, которая вас окружает.
Что он «миленький», Черчилль еще не слышал ни разу в жизни. Этот любитель поговорить лишился дара речи.
— Что вы делаете в Ницце? — спросила Брижит, чтобы нарушить паузу.
— Рисую,— ответил Черчилль.— Вы актриса, я художник. Общее у нас — искусство.
— Мой отец купил один из ваших пейзажей.
— Я не продаю свои картины.
— Зато продают ваши приятели,— ответила Брижит.— На картине, которую приобрел отец, изображен холм с сосной в виде зонтика на первом плане и морем — сзади. Помните?
— С кустарником дроков справа?
— Да. Вам нравилась эта картина?
— Я люблю писать. Но в историю где-нибудь рядом с Сезанном не попаду.
— Знаете, мои фильмы значительно хуже, чем ваша живопись. А я ведь не выиграла войну.
— Вы ничего от этого не потеряли,— заключил Черчилль.
Он улыбнулся Брижит улыбкой, похожей на дружескую гримасу, и удалился.
Спустя два дня мне позвонил Корнильон-Молинье. Брижит очень позабавила Черчилля. Ему хотелось снова ее увидеть, и он поручил генералу пригласить ее к кому-либо из общих друзей на обед. В последнюю минуту Брижит отказалась. Думаю, у нее было назначено свидание с Трентиньяном.

Никогда еще Брижит-актриса не разрывалась так между своей порядочностью и своим отчаянием. Она была Жюльеттой, которая хотела любить своего мужа и спасти свой брак, зная, что не сможет этого добиться. Она была также Брижит, еще привязанной к своему мужу и со страхом осознающей, что может бросить его ради человека, перед которым уже не могла устоять. Эта ситуация весьма напоминала многозеркальное отражение в духе Пиранделло. Муж в фильме, Жан-Луи Трентиньян, представлял ее любовника в жизни. Когда она говорила ему на съемке, что боится (По фильму: изменить ему с его братом, к которому испытывает сильное влечение.— Прим. пер.), Брижит — Жюльетта обращалась ко мне.
После съемки в нашем номере в отеле «Негреско» я спросил ее:
— Ты любишь его?
— Мне страшно,— ответила Брижит. И, засыпая, пробормотала: — Как трудно быть счастливой.
Я и сегодня не знаю, произнесла ли она просто реплику из своей роли или верила в то, что говорила. Можно было предположить, что я схвачу Трентиньяна за шиворот и потребую, чтобы он немного притормозил на повороте. Я об этом думал, но такой выход не представлялся мне разумным. Дело было деликатным. С одной стороны, я отлично понимал, что наш брак не имел будущего. Тогда почему не он? Я к нему хорошо относился, несмотря ни на что. Но еще я возглавлял группу, которая уважала меня. Что станут думать они о режиссере, который оставляет жену в объятиях ее партнера? А мне предстояло снимать любовные сцены между Брижит и Жан-Луи. Брижит лежала обнаженная.
Трентиньян входил в их общую комнату. Она выпрямлялась на постели, протянув руки с простыней, напоминавшие крылья, и смыкала их на шее мужа, как бы демонстрируя счастье обладания им.
План 152.
— Стоп. Очень хорошо.
Я больше не ревновал и не страдал, даже наоборот. Последние недели съемок были для меня заклинанием злых духов прошлого. При разрыве больше всего опасаешься, что будет дальше. «Как ведут они себя, когда остаются одни? — думал я.— Какими интимными жестами обмениваются?» Будучи режиссером, я исполнял роль «законного» шпиона, наблюдая страсть, терявшую в моих глазах всякую тайну, ибо она была показана, обнародована. Я и не рассчитывал вернуть Брижит. Но, должен признать, меня забавляла эта неожиданная форма лечения, избавлявшая меня от огорчений после разрыва.

Пуповина еще не была перерезана. На съемочной площадке я был по-прежнему ее старшим братом и другом. Она исповедовалась мне, просила совета. Ревновал Трентиньян. В каком-то смысле мы поменялись с ним ролями. Я стал соучастником. Но увезет ли он свою малышку Брижит после окончания съемок? После семи лет совместной жизни как я буду реагировать на свое одиночество?

...Худющие собаки, бродившие вокруг столовой студии, прижимались к стенам. Карабинеры из охраны изнывали от жары. На съемочной площадке один из электриков упал в обморок и серьезно обжегся о раскаленный металл прожектора. После завтрака нам трижды приходилось поправлять грим Брижит. Начало сентября 1957 года ознаменовалось в Мадриде невиданной жарой.
Снимать в такой обстановке было пыткой, которая еще усугублялась вспышками бурного испанского темперамента. Малейший инцидент превращался в драму. При Франко к рабочим относились, как к рабам, а ассистент режиссера пользовался каждым случаем, чтобы доказать свои права. Мы снимали поздно вечером, сверхурочно, чтобы уйти из декорации. Рабочие и технический персонал, обратив внимание на адские условия работы, потребовали дополнительного перерыва на ужин и оплату сверхурочных. Им было решительно отказано. Как некогда на римских галерах, среди рабов стал назревать бунт. Закончив в два часа ночи съемку последнего плана, мы уже собрались покинуть студию, когда ассистент режиссера сделал серьезную ошибку, назвав студийного рабочего, пригрозившего тем, что уйдет с картины, «менструирующей бабой». Он нанес невиданное оскорбление представителю нации, которая очень гордится своими мужскими достоинствами. Группа собралась в кружок и стала медленно приближаться к ассистенту и его помощникам.
Перепугавшись, тот сделал знак карабинерам, у которых были переговорные устройства, чтобы они вызвали подмогу. И с полдюжины охранников ворвались в павильон с винтовками наизготовке. Взвинченные нервы людей, привыкших легко пускать в ход оружие, могли при малейшем знаке привести к побоищу. Его мог вызвать простой удар кулаком. Но поначалу стороны обменивались словесной перебранкой:
— Нет — да! — кричали рабочие.
— Нет! — отвечали постановщики.
— Нет — да!
— Нет!
Я пробовал вмешаться, одергивал ассистента, который ни за что не хотел уступать, а когда решил поговорить со старшим карабинером, тот грубо оттолкнул меня.
Брижит легко могла уйти и спрятаться в своей костюмерной, но была возмущена тем, как отнеслись к группе, и своим присутствием выражала ей свою солидарность. Но это мужественное поведение все равно ничего бы не изменило, слишком все были взвинчены.
Тогда ей пришла в голову гениальная шутка. Подражая противникам она стала петь на мелодию популярной тогда самбы: «Да-нет, нет-да». Мой находчивый ассистент Серж Маркан сразу понял намерения Брижит, и вот они уже пели дуэтом: «Да-нет, нет-да...»
Танцуя самбу, они стали расталкивать карабинеров и рабочих, готовых начать драку. На минуту все остолбенели, а затем некоторые рабочие подхватили «Да-нет, нет-да», за ними другие. В игру включились даже испанский ассистент и его помощники: «Да-нет, нет-да...»
Драма оборачивалась музыкальной комедией. Честь обеих сторон была спасена, кровь не пролилась, я дал слово, что добьюсь от Рауля Леви, которого ожидали назавтра в Мадриде, оплаты сверхурочных.
Смелость и находчивость Брижит восхитила этих мужчин, которых было не так-то просто поразить и которые еще помнили кровавые бои гражданской войны. На следующий день она обнаружила в своей гримерной букет цветов и лист бумаги, подписанный всеми без исключения членами съемочной группы.
«Никогда еще розы не радовали меня так, как эти»,— сказала она мне.

...Тем временем Брижит снова вернулась к съемкам милых французских комедий: «Слишком красивая новобрачная» и «Парижанка». Трентиньян проходил военную службу. Лежа на матрасе около бассейна отеля «Савой», она говорила мне:
— Я не могу жить, не чувствуя, как бьется мое сердце при каждом телефонном звонке. Бедное сердце! Ему и так трудно посылать кровь в артерии, а еще приходится заниматься с утра до вечера моими любовными делами.
Она чуть печально засмеялась, как бы подсмеиваясь над своим излишним романтизмом. Она была одинока. Беззащитна.
— Мой Вава,— сказала она мне, беря за руку.— Один ты меня понимаешь.
Она называла меня Вава или «Старым русским», Вадимом — в чрезвычайных обстоятельствах...

Брижит снялась у Клода Отан-Лара в прекрасном фильме «В случае несчастья». Ее партнером был Жан Габен. Критики заранее предрекали, что людоед сожрет хорошенькую куколку. Они были разочарованы. Талант Жана Габена не подавил непосредственность Брижит. Впервые заговорили о ее достоинствах как актрисы, а не только о шарме.
Пока я снимал «Опасные связи», Брижит снималась в картине «Бабетта идет на войну». Ее партнером был молодой актер Жак Шарье, который стал набирать очки. И она снова влюбилась.
В конце мая она позвонила мне.
— Вадим, мне надо поговорить с тобой.
Раз она сказала «Вадим», значит дело было серьезное.
— Ты хочешь сказать, что мы поужинаем вместе? — спросил я.
— Нет. Никаких ресторанов. Если узнает Жак, будет скандал.
Мы договорились встретиться у Порт де ля Мюэтт, со стороны Булонского леса.
— Ты легко меня узнаешь,— сказала Брижит.— У меня в руке будет желтая роза.
В назначенное время я приехал на своей «феррари». Брижит уже дожидалась меня. Она вышла из своей машины тепло одетая — было дождливо и прохладно — и села рядом со мной в «феррари».
— Вот это и случилось,— сказала она.
— Ты беременна?
— Уже больше месяца.
Я отъехал и некоторое время молча катил в сторону леса.
— Никто не понимает моего страха перед материнством,— сказала она.— Ни родители, ни друзья. Только с тобой я могу поговорить об этом.
Она повернулась ко мне, пристально посмотрела и сказала:
— Может быть, я чудовище?
— Оттого, что боишься детей?
— Да. Я люблю собак, кошек, мышей, голубей, но боюсь детей.
— Бояться не значит не любить.
После короткой паузы она добавила:
— Ты любишь себя? Я хочу сказать, уважаешь ли ты сам себя?
Еще пауза.
— Мне кажется, что я лучше добрых трех четвертей людей на свете.
— Ты не любишь мужчин? Я хочу сказать, мужчину как представителя рода человеческого?
— Я нахожу их жестокими. Самые великие -— подчас сплошное убожество. Я никогда не забуду, что спаситель Европы генерал Эйзенхауэр убил Розенбергов.
Она посмотрела на щиток моей «феррари».
— Сколько стоит твоя машина?
— Больше ста пятидесяти тысяч,
— И у тебя нет приемника? Тебя снова обманули.
— Я заплатил только пятнадцать тысяч.
— Ты ее украл?
— Нет. Реклама. Через неделю я буду участвовать вместе с Бурийо в автомобильной гонке во Франции.
— Ты с ума сошел? Я тебе категорически запрещаю.— Она засмеялась и добавила: — Прости, я забыла, что мы не женаты.
Мы ехали мимо озера.
— Останови,— попросила Брижит.
Она подошла к озеру, по которому стали бить капли дождя. Вытащила из габардинового плаща хлебные крошки и бросила их уткам. Я остался за рулем.
18 июня Брижит вышла замуж за Жака Шарье в Лувесьенке. 11 января 1960 года она родила мальчика — Николя.

...В мае Брижит начала съемки в картине Анри-Жоржа Клузо «Истина». Клузо принадлежал к породе режиссеров, которые считают необходимым подстегивать талант своих исполнителей, мучая их. Свою жестокость он проявлял особенно в отношении актрис. Но с Брижит Бардо он не на такую напал. На третий день работы на съемке, схватив ее за плечи и грубо встряхнув, он закричал:
— Мне не нужны любители в моем фильме! Мне нужна актриса!
Брижит терпеть не могла, когда ее дергали. А то, что таким агрессором был гений, нисколько ее не смутило. И она влепила мэтру две звонкие пощечины на глазах потрясенной группы, добавив:
— А мне нужен режиссер. А не больной.
И ушла из павильона.
Как многие садисты, Клузо не мог устоять перед радостями мазохизма. Незадолго до своей смерти он мне признался: «Впервые женщина дала мне публично оплеуху. Я был в восторге».
Съемки продолжались уже без рукоприкладства. Но он был строг, требователен, и Брижит страдала от столь непривычной для нее диктатуры. Так страдала, что пригласила на съемку молодого журналиста Пьера Рэя и объявила ему, что намерена бросить кино. «Можешь так и написать».
На другой день появилась статья Пьера под заголовком: «Брижит Бардо бросает кино», Тогда она пригласила другого журналиста Поля Жианоли и сказала ему: «Я хочу, чтобы ты опроверг эту информацию, Я вовсе не собираюсь выходить из игры».
Настоящая Брижит! Она была искренна, заявляя Пьеру Рэю, что не хочет быть актрисой, и столь же искренна, когда через сутки говорила Полю Жианоли, что это ложь. Она просто переменила решение.
В личной жизни с ней происходило то же самое. На картине «...И Бог создал женщину» она влюбилась в Трентиньяна, на «Бабетте» — в Шарье и вышла за него замуж. На «Истине», если верить печати, она влюбилась в своего молодого партнера. Сэми Фрей обладал всеми достоинствами, чтобы соблазнить ее. Пристальный взгляд, застенчивая и победная улыбка, шарм черного ангела.
Она попросила меня заехать на студию. «Значит, ей плохо», - подумал я. Брижит никогда не звала меня, чтобы просто поздороваться или сообщить добрую новость.
Она сидела в гримерной в халате, положив ноги на столик. Ела сэндвич, запивая красным вином.
— Мой Вава, как приятно, что ты приехал меня проведать. Я погибаю от этого типа.
Я понял, что она говорит про Клузо.
— Сколько лет твоей дочери?
— Два с половиной года. Как ты себя чувствуешь в роли матери?
— Мне могут не поверить, но никак. Я подожду, пока Николя подрастет, чтобы выяснить характер наших отношений.
Потом она заговорила о главном, ради чего позвала меня. Ее сердце снова сыграло с ней шутку, но она и помыслить не могла, чтобы бросить мужа.
Она встала. Халат распахнулся, открыв тело, ничуть не пострадавшее от материнства. Талия ее по-прежнему не поддавалась закону уплотнения, живот был нежный, крепкие длинные ноги. Она сказала:
— Мой Вадим, я несчастна!
«Звезда» еще не поглотила маленькую Брижит.
Гримерша Одетта вошла и выразила беспокойство по поводу размытого слезами грима. Спустя десять минут все было исправлено.
Я ничем не мог помочь Брижит. К тому же она не просила совета. Она хотела пожаловаться, хотела, чтобы ее пожалели, но не осудили. Именно поэтому она была так привязана ко мне. Я видел ее такой, какая она есть, и не судил.

...28 сентября мой фильм «И умереть от наслаждения» был показан в Париже. После довольно теплого приема гости были приглашены к «Максиму». Это был шикарный банкет, собрался «весь Париж», чтобы поужинать в компании женщины-вампира.
— Обожаю этого розовощекого каннибала,— сказал мне Сальвадор Дали. (В одной из главных ролей в фильме «И умереть от наслаждения» снималась белокурая Аннет Вадим, вторая жена Вадима, с которой он расстался вскоре после рождения дочери Натали. — Прим. пер).
И обернулся к Андре Мальро, чтобы поговорить с ним о «коже» камней: «Представьте себе собор Парижской Богоматери белым».
Не знаю, может быть, именно в тот вечер будущему министру культуры пришла в голову мысль произвести чистку парижских памятников, после чего столица помолодела на много веков...

Как раз в эту минуту Брижит решила умереть. Она все хуже выносила ярмо славы, любопытство толпы, всюду следовавшей за ней по пятам. Она любила и не любила мужа. Она любила любовника и не знала, любит ли его. Ее изнурили съемки у Клузо. Каждый год 28 сентября, день ее рождения, становился для нее испытанием. Свое двадцатишестилетие она решила отпраздновать на вилле в Ницце. Была окружена друзьями, но большой дом казался пустынным. Ни Жака, ни Сэми не было с ней. Она проглотила смертельную дозу снотворного, вскрыла вены и убежала. Она не хотела, чтобы ее спасли.
В то время, как Брижит, шатаясь, бродила по парку, я вернулся один на авеню Энгра, немного пьяный, свалился на диван и уснул. Я не мог предположить, что в это время смерть уже стояла у порога маленькой Софи (Софи — имя героини романа Вадима, написанного им в отрочестве. По его словам, она была очень похожа на Брижит Бардо.— Прим. пер.).
Посреди ночи тринадцатилетний мальчишка Жан-Луи обнаружил окровавленное тело Брижит на краю колодца.
Попытку самоубийства Брижит уже нельзя было скрыть. Прежде я защищал ее, но на сей раз не мог ничего сделать.
Фотографы пытались взломать дверцы «скорой помощи», на которой ее везли в больницу. Каждая минута промедления могла стоить ей жизни. Но фотография стоила 20 тысяч франков. И если умрет — втрое больше. Журналист из «Франс-диманш» перегородил своей машиной дорогу и сумел вскочить в «скорую».
— Она не может говорить,— сказал санитар.— Она в коматозном состоянии.
В этот момент Брижит издала странный звук «Вррш...». Это был стон, но журналист понял по-своему:
— Она сказала «Шарье!»
На другой день большой заголовок в газете возвещал: «Умирающая Брижит прошептала имя мужа».
Если бы упала Эйфелева башня, это не наделало бы большего шума.
«Шарье: мне давно следовало понять, что она решила умереть».
«Истинные виновники самоубийства Брижит».
«Клузо заставляет ее умереть».
Я привожу несколько первых пришедших на ум заголовков из французских газет. Не отставала от них и иностранная пресса.
В США Джон Кеннеди вел предвыборную борьбу с Никсоном. В ООН все были взволнованы, узнав о взрыве первой французской атомной бомбы. Но в течение недели попытка самоубийства Брижит Бардо оставалась главным событием.
Причины ее неудавшегося самоубийства были разобраны, объяснены, подчас весьма умно проанализированы. Но ни один журналист, ни один психолог не подошел близко к истине. Как им было знать, что еще в шестнадцать лет, до своего успеха, который перевернул ее жизнь, до всех провалов ее семейной жизни, до разводов, до рождения ребенка, до нервных срывов после трудных съемок — в шестнадцать лет она уже думала о смерти. Дело было не в кино, не в известности, не в страхе перед выбором между двумя мужчинами. Когда кончает с собой поэт, говорят: «он был не в ладу с жизнью». Брижит тоже страдала от такого разлада.

Продолжение
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...