6 July 2011

О.Генри «Сиденья для королей» / O.Henry Esquire №1 2005

Esquire №1 2005
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Золотая днем и серебряная ночью, новая дорожка протянулась теперь в Нью-Йорк по Индийскому океану. Смуглолицые короли и принцы с Востока отыскали наш западный Бомбей, и редко кто из них минует огни Бродвея в своем стремлении полюбоваться на заморские диковины.

Если случай когда-нибудь приведет вас в окрестности гостиницы, которая дает временный приют иным из этих знатных путешественников, советую вам поискать среди вскормленных демократией подхалимов, осаждающих ее входы, Лукулла Полка. Он наверняка будет там. Вы узнаете его по красному, возбужденному лицу с носом, как у герцога Веллингтона, по той особой смеси опаски и решительности, которой отличается его поведение, по нетерпеливому деловому виду, который он на себя напускает, и по ярко-красному галстуку, самоотверженно прикрывающему недостатки его потрепанного костюма из синего сержа, как боевое знамя, которое все еще полощется над разбитым батальоном. Для меня знакомство с ним оказалось полезным; возможно, оно окажется таковым и для вас. Когда будете высматривать его, ищите среди тех воинственных бедуинов, что напирают на оборонительную линию из охранников и секретарей странствующего властелина, — среди тех пламеннооких джиннов Тысячи и Одного Вечера, что собираются здесь, дабы безрассудно и опрометчиво покуситься на королевскую казну.

Впервые я увидел мистера Полка спускающимся по ступеням гостиницы, где временно остановился Его Высочество Гэквар Бародский, самый просвещенный из всех принцев Махратты, коим в последнее время доводилось отведать хлеба-соли в нашей западной столице.

Лукулл двигался быстро, словно подгоняемый некоей ощутимой моральной силой, грозящей вот-вот обратиться в физическую. За ним по пятам шагал побудительный стимул в лице гостиничного детектива, если только белая фетровая шляпа, ястребиный нос, неумолимая часовая цепочка и вызывающе изысканные манеры не допускают двусмысленного толкования. Двое швейцаров в ливреях, идущие следом, сообщали всей сцене видимость приличия: написанная на их лицах незаинтересованность должна была отвергнуть всякое подозрение в том, что они представляют собой отряд поддержки.

Очутившись в безопасности на тротуаре, Лукулл Полк обернулся и погрозил караван-сараю веснушчатым кулаком. Затем, к моему восторгу, из уст его полились громкие и совершенно непонятные мне обвинения.

— Ездит в паланкине, да? — с издевкой выкрикнул он. — Разъезжает на слонах в паланкине и еще называет себя принцем! Вот они, ваши короли! Является сюда и толкует о лошадях, что твой президент; а после едет домой и катается в персональной столовой, пристегнутой к горе с хоботом. Ну-ну!

Группа, совершившая изгнание, молча ретировалась. Принцененавистник повернулся ко мне и щелкнул пальцами.

— Как вам это нравится? — насмешливо крикнул он. — Гэквар Бародский ездит на слонах в паланкине! А старина Бикрам Шамстер Янг гоняет по козьим тропам Катманду на мотоцикле. Видали махараджу? И персидский шах, которому сам Бог велел пристроить не меньше трех штук, тоже, видите ли, привык к паланкинам. А тот принц из Кореи, в чудной шляпе — разве не ясно, что уж он-то мог бы себе позволить хоть разок за всю жизнь прокатиться на белой лошадке? Черта с два! Когда ему хочется пощекотать нервы хорошей скачкой, он подбирает юбки и проезжает по сеульским лужам милю за шесть дней в повозке, запряженной быками. Вот какие липовые властелины навещают теперь нашу страну. Да, друг, с такими каши не сваришь. Я пробормотал что-то сочувственное. Но слова мои были невнятными, ибо я по-прежнему не понимал, чем огорчили его те сильные мира сего, что, подобно метеорам, проносятся время от времени на нашем горизонте.

— Последнее, — продолжал недовольный, — я продал турецкому паше с тремя бунчуками, который приезжал год назад. Он запросто выложил за него пятьсот долларов. Я говорю его палачу или секретарю — то ли еврею, то ли китайцу: «Видать, этот мусульманин души не чает в лошадях?» — «Он-то? — отвечает секретарь. — Да нет. У него в гареме есть большая, толстая жена по имени Плохая Дора, которую он не любит. По-моему, он собирается надеть седло на нее и по нескольку раз в день кататься на ней по дорожкам в своих Бульбульских садах. У вас не найдется парочки шпор подлиннее в качестве бесплатного приложения?» Да, сэр, среди нынешних пижонов королевской крови редко попадаются настоящие наездники.

Как только Лукулл Полк немного остыл, я взял его под руку и, приложив к этому не больше труда, чем нужно, для того чтобы убедить утопающего схватиться за соломинку, уговорил его сопроводить меня в прохладный уголок полутемного кафе.

В скором времени перед нами были воздвигнуты чаши с прохладительными напитками, и Лукулл Полк, не обинуясь, повел речь о том, какие причины побудили его осаждать приемные сильных мира сего.

— Слыхали вы о техасской железной дороге под названием «К.П. и Н.А.»? Так вот, это сокращение вовсе не обозначает «Комитет помощи невезучим актерам». Я очутился в тех краях, имея под своим началом летнюю труппу лицедеев, жующих жвачку и реплики, — мы представляли в западных деревушках «Айдлуайдские парки». Конечно, все дело развалилось, когда наша субретка сбежала со знаменитым бивильским цирюльником. Не знаю, куда делась остальная компания. Кое-кто еще ждал выплаты жалованья; в последний раз я видел членов своей труппы, когда объявил им, что в казне осталось всего сорок три цента. Я сказал, что после этого их не видел; но слышал я их еще минут двадцать. У меня не было времени оборачиваться. Когда стемнело, я вышел из лесу и нанес визит кассиру «К.П. и Н.А.», поскольку испытывал нужду в средствах передвижения. Он с готовностью перечислил мне все услуги, предоставляемые его компанией, заметив, однако, что сам он не решился бы подняться на борт какого бы то ни было подвижного состава.

На следующее утро, часов около десяти, я спрыгнул с подножки в поселок, называющий себя Атаскоза-сити. Позавтракав на тридцать центов, я закурил десятицентовую сигару и стал на главной улице, позвякивая тремя центами в кармане, — нищий, можно сказать. В Техасе человек, у которого в кармане три цента, не богаче человека, который не имеет ничего, да еще два цента должен.

Излюбленный прием судьбы — это так быстро выжать из человека последний доллар, что он и заметить этого не успеет. Вот вам пожалуйста — я стоял в своем шикарном костюме в сине-зеленую клетку, сшитом на заказ в Сент-Луисе, с булавкой для галстука, в которой было на восемнадцать карат медного купороса, и без малейших видов на будущее, если не считать вида на продукты двух главных отраслей техасской промышленности: на хлопковые поля и недостроенную железную дорогу. Но перспектива взять в руки кирку или корзину меня не привлекала, так что пейзаж казался мне окрашенным в довольно мрачные тона. Итак, я стою на краю деревянного тротуара, и вдруг прямо с неба на середину улицы сваливаются двое отличных золотых часов. Одни попадают в ком грязи и влипают в него. Другие стукаются покрепче и раскрываются с тонким дребезгом, который издают разлетающиеся во все стороны пружинки, винтики и колесики. Я смотрю вверх, ища там воздушный шар или аэроплан; но, ничего не обнаружив, схожу на мостовую, дабы исследовать феномен поближе.

Но тут до меня доносятся какие-то вопли, и я вижу двух бегущих по улице мужчин в кожаных штанах, сапогах на высоком каблуке и шляпах размером с тележное колесо. Один из них шести или восьми футов росту, с освинцованными конечностями и потрясающим душу обликом. Он поднимает часы, которые влипли в грязь. Второй, коротышка с розовыми волосами и белыми глазами, тянется за пустым корпусом и говорит: «Я выиграл». Тогда возвышенный меланхолик лезет под кобуру и протягивает своему другу-альбиносу пригоршню золотых монет, каждая достоинством в двадцать долларов. Не знаю, сколько там было денег, но уж, наверно, не меньше, чем в фонде помощи пострадавшим от землетрясения.

— Пойду набью эту штуку деталями, — говорит коротышка, — и опять перекину тебя на пять сотен.

— Я к твоим услугам, — отвечает верзила. — Встретимся через час в салуне «Копченая собака». После этого маленький по-швейцарски точным ходом двигает к ювелирной лавке, а высокий перегибается в пояснице, чтобы рассмотреть получше мою галантерею.

— Давненько я не видал такого высококлассного дезабилье, уважаемый, — говорит он. — Ставлю лошадь, что вы никогда не имели близкого отношения к одежной промышленности Атаскоза-сити.

— Вы правы, — говорю я, охотно переходя на личности с этим позолоченным памятником пессимизму. — Мой костюм спроектирован самыми знаменитыми швейщиками, штопателями и живописцами Сент-Луиса. Не просветите ли меня, — говорю я, — насчет вашего кидального соревнования? Обычно с хронометрическими приборами обращаются с большей вежливостью и почтением — если, конечно, не считать дамских, которыми их хозяйки либо колют орехи, либо щеголяют перед подругами.

— Мы с Джорджем, — объясняет он, — приехали с ранчо, чтобы малость поразвлечься. Месяц назад у нас было две с половиной тысячи акров орошенных пастбищ на юге, в долине Сан-Мигель. Но тут появляется нефтеразведчик и начинает бурить. Он открывает фонтан, который выдает двадцать тысяч, а может, двадцать миллионов баррелей нефти в день. И мы с Джорджем получаем за наш участок сто пятьдесят тысяч долларов — по семьдесят пять тысяч на брата. Так что мы седлаем коней и едем с попутным ветром в Атаскоза-сити, рассчитывая на несколько дней увечий и развлечений. Нынче утром я взял из банка кой-какой капиталец, — говорит он и предъявляет пачку бумажек по двадцать и пятьдесят долларов, толстую, как подушка в спальном вагоне. Золотые сертификаты засияли перед моими глазами, как отблески закатного солнца на коньке амбара. У меня подогнулись колени, и я сел прямо на край тротуара.

— Вы небось хорошо погуляли по белу свету, — продолжает эта ходячая копилка. — Не удивлюсь, если вам попадались городки повеселее, чем этот вот Атаскоза-сити. Мне порой кажется, что где-нибудь можно провести время и получше, особенно если у тебя денег куры не клюют и ты не прочь их потратить.

Затем этот буревестник пустыни садится рядом со мной, и мы заводим серьезный разговор. Я выясняю, что раньше он был бедным и всю жизнь прожил на ранчо. По ходу дела он признался мне, что для него самая большая роскошь — это прискакать в лагерь еле живым от усталости после загона скота, слопать миску бобов, оглушить себя пинтой самодельного виски и улечься дрыхнуть на собственные сапоги вместо подушки. Когда на него и его розового, но шустрого дружка нежданно-негаданно свалилась куча денег и они спешно перекочевали в этот убогий населенный пункт под названием Атаскоза-сити, можете себе представить, что было дальше. Они могли купить все, что угодно; но они не знали, что им угодно. У них были только три предмета вожделения: виски, седла и золотые часы. Если на свете и существовали другие вещи, на которые не жалко было бы проматывать состояния, они о том не ведали. Поэтому, когда им хотелось пошиковать, они отправлялись в центр городка, брали тетрадку с переписью населения, становились перед главным салуном и угощали выпивкой всех местных жителей по алфавиту. Потом заказывали в магазине три-четыре новых седла из Калифорнии и начинали бросаться на тротуаре золотыми часами по двадцать долларов за штуку. Держать пари, кто кого перекинет, было идеей Джорджа; но даже это им постепенно приелось.

Не упустил ли я своего шанса? Слушайте.

За тридцать минут я набросал такую яркую словесную картину прелестей большого города, что по сравнению с ней жизнь в Атаскоза-сити показалась бы вам не веселее поездки на Кони-Айленд с вашей собственной женой. Еще через десять минут мы скрепили рукопожатием договор, согласно которому я должен был стать его гидом, переводчиком и товарищем на вышеозначенном искрометном карнавале. А Соломон Миллс — таково было его имя — брался покрывать все расходы в течение месяца. К концу названного срока, если я проявляю себя достойным организатором этих кутежей и беспутств, он выплачивает мне одну тысячу долларов. Потом, в завершение сделки, мы собрали по списку полное население Атаскоза-сити и уложили под стол всех его представителей, кроме женщин, несовершеннолетних и еще одного человека по имени Орас Уэстервелт Сент-Клер. Для этого нам пришлось купить пару шапок дешевых серебряных часов и выставить его вместе с ними из города. Под занавес мы вытащили из постели шорника и отправили его делать три новых седла; а потом пошли на станцию и улеглись спать прямо на рельсах, только чтобы позлить «К.П. и Н.А.». Можете себе представить, как трудно жителю подобного города, имеющему семьдесят пять тысяч долларов, избежать позора умереть богачом!

На следующий день Джордж, у которого было что-то вроде жены, уехал обратно на ранчо. А мы с Солли, как я стал теперь его называть, отряхнули с крылышек техасскую пыль и приготовились порхнуть на восток — туда, где ослепительным светом сияют огни счастливой и беззаботной жизни.

— По дороге не останавливаемся, — говорю я Солли, — разве что на минутку, чтобы подстричь тебя и одеть. Это тебе не техасская забегаловка, — говорю я, — где ты можешь налопаться тухлятины с красным перцем, а после вопить на всю площадь от восторга. Нет, сейчас мы отправляемся в высшие круги общества. Там носят шпицы, гуляют с шампиньонами и вообще демонстрируют себя в самом выгодном свете.

Солли кладет в один карман своих коричневых штанов шесть тысяч долларов сотенными бумажками, а в другой — пачку документов, по которым можно получить в восточных банках еще десять тысяч. Затем я восстанавливаю дипломатические отношения с «К.П. и Н.А.», и мы трогаемся в северо-западном направлении, таким образом начиная свой окольный путь к изобилующим пряностями садам американского Востока.

Мы сделали остановку в Сан-Антонио ровно настолько, чтобы успеть купить кое-какую одежду, восемь раз угостить выпивкой всех служащих и постояльцев гостиницы «Менгер» и заказать четыре мексиканских седла с серебряной отделкой и suaderos1 из белой ангорской шерсти, которые по изготовлении должны были отправить на ранчо. Оттуда мы сразу махнули в Сент-Луис. Прибыли туда как раз к ужину, и вскоре отпечатки наших пальцев появились в регистрационной книге самой дорогой гостиницы города.

— Ну а теперь, — говорю я Солли, подмигивая сам себе, — тут имеется первая на нашем пути заправочная станция, где можно получить по-настоящему питательную тарелку бобов. — И пока он возился у нас в номере, пытаясь добыть воду из газовой трубы, я отвел в сторонку главного официанта, оттопырил ему смокинг одним пальцем, вставил туда двухдолларовую банкноту и снова привел его костюм в первоначальное положение.

— Вот что, братец, — говорю я, — сегодня со мной будет ужинать мой приятель, который много лет пробавлялся одними отрубями и чечевичной похлебкой. Потолкуйте с шеф-поваром и устройте нам такой ужин, какой вы подаете губернатору штата и главному ответственному за пассажирские грузоперевозки по вашей железной дороге, когда они посещают ваше заведение. У нас столько денег, что ими можно набить театр Сары Бернар, и мы хотим, чтобы вы порадовали нас всеми дивертисментами вашей кухни. Неприличное вознаграждение гарантируется, так что валяйте.

В шесть часов мы с Солли уселись за стол. Ну, скажу я вам! По моим сведениям, такое можно увидеть разве что на званом обеде у французского посла. Нас обслужили мгновенно. Шеф-повар назвал это «обедом а-ля покер». Так оно водится у гурманов Запада. Вам подают по три блюда зараз. Там были морские гребешки, морские свинки и заморский портер; бараньи отбивные, суп из телячьей головы и цыплячий паштет; черная икра, баклажаны и тапиока; дикая утка, домашняя индейка и фальшивый заяц; филадельфийский каплун, жареные улитки и сливовая наливка; и так далее, один комплект за другим. Правила тут такие: вы съедаете все, что можете, а официант забирает остатки и приносит вам груши для окончательного насыщения.

Я был уверен, что после своего куцего пайка на ранчо Солли будет просто на седьмом небе от этого изобилия, и мне не терпелось увидеть его реакцию, поскольку, с тех пор как мы покинули Атаскоза-сити, он еще ни разу не наградил моих усилий даже улыбкой.

Мы сидели в главном зале, полном шикарно одетой публики, и отовсюду слышались громкие и приятные голоса, обсуждающие две излюбленные сент-луисские темы: цветное население и скотоводство. Здешние жители переключаются с одной на другую так часто, что приезжие иногда принимают их беседы за споры о цветоводстве, и это снискало старому городу репутацию культурного центра. А в углу играл отличный духовой оркестр; и вот теперь-то, подумал я, Солли наконец почувствует ту спиритуальную радость жизни, которой ему явно не хватало в сельской местности. Но я ошибся.

Он воззрился на меня через стол. Между нами были четыре квадратных ярда, выглядевших так, словно мощный циклон прошелся по скотному двору, птицеводческой ферме, огороду и ирландской ткацкой фабрике. Солли встает и обходит его кругом.

— Люк, — говорит он, — я здорово проголодался после нашего путешествия. Мне показалось, ты говорил что-то о бобах. Я пойду в город и попробую найти чего-нибудь, что я смогу есть. А ты, если хочешь, сиди тут и ковыряйся с этим суррогатным харчем.

Я подозвал официанта и изобразил подпись «С. Миллс» на обороте чека на тринадцать долларов и пятьдесят центов. — Что это вы решили, — говорю я, — подать двум джентльменам кучу дряни, годной разве только для палубных матросов с Миссисипи? Мы идем в город, поищем там какой-нибудь еды поприличнее.

Я двинулся по улице вслед за несчастным обитателем равнин. Вскоре он увидел лавку, где торговали седлами, и некоторая доля грусти исчезла из его взгляда. Мы вошли туда, и он выбрал и оплатил еще два седла — одно с рожком на передней луке из чистого серебра и серебряными же гвоздиками, осыпанное по краям искусственными бриллиантами и рубинами. У другого рожок был отделан золотом, стремена позолочены в четыре слоя, а сиденье инкрустировано серебром так щедро, что на нем живого места не осталось. Эта пара обошлась ему в тысячу сто долларов.

Потом он выходит и устремляется к реке, куда ведет его внутреннее чутье. В маленьком переулке, где нет ни мостовой, ни тротуаров, ни домов, он обнаруживает то, что искал. Мы заходим в какую-то грязную закусочную, садимся на табуретки среди грузчиков и матросни и едим бобы оловянными ложками. Да, сэр, бобы — и соленую свинину в придачу. — Я прямо чувствовал, что здесь мы на что-нибудь этакое набредем, — говорит Солли.

— Чудесно, — говорю я. — Кому-то, может, и нравится стильный гостиничный харч, но мне всегда был по душе самый простой таблькот.

Когда мы одолели бобы, я вывел его под уличный фонарь и развернул газету на перечне городских развлечений. — Пора отправляться в погоню за удовольствиями, — говорю я. — Нам предлагают музыкальное шоу в холле «Каин», «Гамлета» в постановке скотоводческой компании, катание на роликах, Сару Бернар и вечер с группой «Обаятельные сирены». Пожалуй, я предпочел бы обаятельных…

Но тут мой здоровый и богатый умник вдруг потягивается так, что едва не достает руками до окон третьего этажа, и зевает во весь рот.

— Я лучше пойду сосну, — говорит он. — Сейчас самое время. А этот Сент-Луис — тихий городок, верно?

— Да уж, — говорю я, — с тех пор как сюда провели железную дорогу, город практически погиб. А строительные компании и ярмарка и вовсе его доконали. Думаю, мы можем спокойно ложиться спать. Зато у нас впереди Чикаго. Может, возьмем туда билеты на завтра?

— Почему бы и нет, — говорит Солли. — По-моему, все эти городишки примерно одинаковые.

Что ж, со стороны наверняка показалось бы, что я, как чичероне и персональный проводник, не ударил в Чикаго лицом в грязь: в этой Столице-на-озере предусмотрено кое-что для того, чтобы не дать гостям из провинции погрузиться в сон после вечернего отбоя. Но мой уроженец пампасов был не похож на прочих визитеров. Я водил его по театрам, катал на автомобилях и яхтах, потчевал ужинами с шампанским и пускал в ход все маленькие изобретения, которые так скрашивают серую будничную жизнь, однако ничто не помогало. Солли грустнел день ото дня. Я стал опасаться за обещанное мне жалованье и понял, что пора разыгрывать свою главную козырную карту. Тогда я завел с ним разговор о Нью-Йорке и сообщил ему, что все западные города не больше чем подступы к этому гигантскому парку аттракционов для скучающих дервишей.

Купив билеты, я не нашел Солли. К тому времени я уже изучил его привычки и через пару часов отыскал его в седельной лавке. У них там были кое-какие нововведения по части подпруг и стремян, позаимствованные у канадской конной полиции, и Солли так заинтересовался ими, что выглядел почти примиренным с жизнью. Он оставил продавцу около девятисот долларов.

На станции я дал телеграмму одному своему знакомому, владельцу табачного магазинчика в Нью-Йорке, с просьбой встретить меня у переправы на Двадцать Третьей улице со списком всех седельных лавок в городе. Я хотел знать, где мне искать Солли, если он снова потеряется.

Теперь я поведаю вам, что случилось в Нью-Йорке. Я сказал себе: «Друг Шиферезада, ты просто обязан сделать так, чтобы Багдад порадовал взор твоего султана печального образа, иначе тебя ждет удавка». Но я ни минуты не сомневался в успехе.

Мы начали с обыкновенных зрелищ. Я показал ему конку на Бродвее и паромы на Стейтен-Айленде. А дальше развлечения пошли косяком, и я никогда не забывал приберечь напоследок что-нибудь поэффектней.

На третьи сутки он выглядел как коллективный портрет пяти тысяч сироток, опоздавших на пароход в день благотворительного пикника, а я каждые два часа закладывал за воротник, стараясь придумать, как же мне угодить ему и заработать наконец свою тысячу. Он засыпал, глядя на Бруклинский мост; он игнорировал небоскребы, словно в них было не больше четырех этажей; а чтобы разбудить его на самом веселом водевиле в городе, понадобились усилия трех капельдинеров.

Однажды я подумал, что зацепил его. Как-то утром, пока он еще не проснулся, я надел на него манжеты, а вечером потащил в танцзал одного из самых больших городских отелей — на людей посмотреть и себя показать. Там собрались представители высшего общества со всей страны, щеголяющие своими нарядами. Когда мы на них глазели, Солли вдруг издал жутковатый хриплый смешок — точно кто-то сдвинул с места ржавую кровать со сломанным колесиком. Но это было в первый раз за две недели, и я воспрянул духом.

— Ты прав, — сказал я, — смешной тут у них набор открыток, верно?

— Да я не об этом стаде баранов думал, — говорит он. — Просто вспомнил, как мы с Джорджем опились самогоном у Джонсона Подковы. Вот бы сейчас назад в Атаскоза-сити, — говорит он.

У меня по спине пробежал холодок. «Следующим ходом я получу мат, — сказал я себе. — Остался последний шанс».

Я взял с Солли обещание подождать меня полчаса и поехал в кебе к Лолабель Делатур на Сорок Третью улицу. Я хорошо ее знал. Она была хористкой в Театре музыкальной комедии на Бродвее.

— Джейн, — говорю я ей, войдя в квартиру. — Со мной здесь один друг — из Техаса. Он славный парень, но на душе у него тяжело. Я бы хотел встряхнуть его малость сегодня после представления — ну знаешь, шампанское и поездка в казино с анчоусами и маринованными орешками. Попробуем?

— Эта пташка поет? — спрашивает Лолабель.

— Конечно, — говорю я, — разве я увез бы его так далеко от дома, если бы у него было не в порядке с материальным обеспечением. Скажу тебе по секрету: он набит банкнотами, как зрелый стручок бобами. — Приводи его ко мне после второго действия, — говорит Лолабель, — и я изучу его верительные грамоты и ценные бумаги.

И вот часов в десять вечера того же дня я привел Солли к гардеробной мисс Делатур, и ее прислуга впустила нас внутрь. Через десять минут впархивает Лолабель, прямехонько со сцены, и вид у нее потрясающий: она еще в том самом костюме, в котором выходит из рядов батальона гренадерш, и говорит королю: «Добро пожаловать на нашу пирушку». И можете быть уверены, что роль ей досталась не только за хорошую дикцию.

Стоило Солли увидеть ее, как он поднялся и вышел прямым курсом в коридор, а потом на улицу. Я последовал за ним — ведь жалованье мне платила не Лолабель. Хотя платил ли его кто-нибудь вообще?

— Люк, — говорит Солли, выйдя наружу, — мы совершили ужасную ошибку. Должно быть, мы попали в будуар этой леди. Я достаточно хорошо воспитан, для того чтобы сделать все возможное в смысле извинений. Как ты считаешь, она согласится нас простить?

— Думаю, да, — говорю я. — Конечно, это была ошибка. Пойдем лучше поищем бобов.

Так оно и шло. Но вскоре после этого Солли вдруг перестал являться к ужину. Через несколько дней я прижал его к стенке. Он признался, что нашел на Третьей авеню ресторанчик, где готовят бобы по-техасски. Я заставил его отвести меня туда. Едва ступив за порог, я все понял.

За кассой сидела молодая женщина, и Солли познакомил меня с ней. А потом мы выбрали себе столик и принялись за бобы.

Да, сэр, за кассой там была одна из тех женщин, которым стоит только пальцем шевельнуть, чтобы заполучить любого мужчину в мире. Тут надо кое-что уметь. И она это умела. Я видел, как она действует. Вид у нее был цветущий, а платье простое. Волосы она зачесывала со лба назад — никаких тебе завитков и кудряшек. А теперь я расскажу вам, как они это делают; тут нет ничего хитрого. Если такая женщина хочет подцепить мужчину, она следит за тем, чтобы всякий раз, взглянув на нее, он видел, что она глядит на него. Вот и все.

На следующий вечер, в семь часов, Солли должен был ехать со мной на Кони-Айленд. Пробило восемь, а его еще не было. Я вышел и взял кеб. Меня грызли недобрые предчувствия.

— Едем в ресторан «Как у вас дома» на Третьей авеню, — говорю я. — А если там не найдется того, что мне нужно, поищем в седельных лавках. — И я протянул ему список.

— Босс, — говорит кебмен, — я однажды съел бифштекс в этом ресторане. Если вы по-настоящему проголодались, советую начать с седельных лавок.

— Я сыщик, — говорю я, — и вообще не ем. Давай поживее!

Когда я добрался до ресторана, линии на моей руке подсказали мне, что я должен опасаться высокого, рыжего, тупого человека и что мне предстоит потерять значительную сумму денег.

Солли там не было. Так же как и гладковолосой леди.

Я подождал, и спустя час они приехали в кебе и вылезли наружу, держась за руки. Я попросил Солли отойти со мной за угол на пару слов. На его физиономии сияла улыбка до ушей, но не я вызвал эту улыбку. — Она самая лучшая девушка на свете, — говорит он.

— Поздравляю, — говорю я. — Если ты не против, я хотел бы получить свою тысячу прямо сейчас. — Знаешь что, Люк, — говорит он, — я не уверен, что так уж шикарно провел время под твоей опекой и руководством. Но я сделаю для тебя все, что смогу, — все, что смогу, — повторяет он. — Мы с мисс Скиннер поженились час тому назад. Завтра утром мы уезжаем в Техас.

— Прекрасно! — говорю я. — Будем считать тебя осыпанным лепестками роз и акциями серебряных рудников. Но не стоит завязывать на наших деловых отношениях слишком много атласных бантиков, иначе можно вовсе потерять их из виду. Как насчет моего гонорара?

— Миссис Миллс, — говорит он, — вступила во владение всеми моими деньгами и ценными бумагами, кроме семидесяти пяти центов. Я рассказал ей о нашем уговоре, но она заявила, что это безнравственный и незаконный контракт и она не собирается платить по нему ни цента. Однако я не хочу поступать с тобой несправедливо, — говорит он. — За всю поездку я купил и отослал на ранчо восемьдесят четыре седла, и по возвращении я выберу из них шесть самых лучших и пришлю тебе.

— И он сдержал обещание? — спросил я, когда Лукулл умолк.

— Да. Эти седла годятся разве что королям. Те шесть, которые я от него получил, обошлись ему, наверное, тысячи в три долларов. Кто способен купить такое седло, кроме раджей и принцев из Азии и Африки? Я составил их полный список. Мне известен каждый смуглокожий королевский отпрыск и знатный вельможа от Минданао до Каспийского моря.

— Нечасто, должно быть, находятся покупатели, — рискнул заметить я.

— Сейчас их приезжает больше, — сказал Полк. — Нынче любой кровожадный дикарь, который цивилизуется в достаточной степени для того, чтобы отменить обычай самосожжения вдов и перестать использовать вместо салфетки собственные усы, объявляет себя восточным Рузвельтом и едет к нам изучать летние съезды учителей и рецепты коктейлей. Я свой товар пристрою. Взгляните-ка сюда. Он достал из внутреннего кармана плотно свернутую газету с сильно обтрепанными краями и ткнул в нужный абзац.

— Прочтите это, — сказал королевский шорник. Заметка гласила:

«Его Высочество Сейид Фейсаль ибн Турки, имам Муската, является одним из самых прогрессивных и просвещенных правителей Старого Света. В его конюшнях насчитывается более тысячи чистокровных персидских лошадей. Сообщают, что этот могущественный принц собирается в недалеком будущем посетить Соединенные Штаты».

— Видали? — торжествующе сказал Лукулл Полк. — Мое лучшее седло, считайте, продано — я имею в виду то, что с отделкой из бирюзы на задней луке. У вас случайно не найдется трех долларов, которые вы могли бы ссудить мне ненадолго?

Они случайно нашлись; и я ссудил их ему.

Если эти строки попадутся на глаза имаму Муската, пусть они побудят его скорее предпринять задуманную поездку в наш земной рай! Иначе, боюсь, трем долларам моим придется сказать «прощай».

**
1. Suaderos (искаж. исп.) — потник

4 July 2011

Харуки Мураками "Год спагетти"/ Murakami Haruki Spaghetti Year

источник: Esquire, № 8 2006
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Обычный мужчина знает о спагетти немного: варить две — три минуты, хранить в сухом темном месте. Японский писатель Харуки Мураками знает о них чуть больше.

Тысяча девятьсот семьдесят первый год от рождества Христова был Годом Спагетти.

В 1971-м я варил спагетти ради того, чтобы жить, и жил ради того, чтобы варить спагетти. Дымящийся пар над кастрюлей был моей единственной гордостью и отрадой, бульканье томатного соуса в сотейнике — моей главной надеждой на будущее.

В специальном магазине кухонных принадлежностей я купил поварской таймер и огромную — в ней можно было бы мыть овчарку — алюминиевую кастрюлю, а потом обошел все супермаркеты, рассчитанные на иностранцев, и набрал кучу специй со странно звучащими названиями. В книжном приобрел кулинарную книгу по итальянской пасте. Я покупал дюжины помидоров, спагетти всех сортов и выдерживал на медленном огне все известные человечеству соусы. В воздухе витали перемешанные с капельками оливкового масла пылинки чеснока и лука, пропитывая собственным запахом все вокруг: пол, потолок, стены, одежду, книги, теннисную ракетку, диски, связки старых писем. Именно так, вероятно, пахли древние римские акведуки.

Как правило, я готовил и съедал спагетти в одиночку. Я был убежден: спагетти — одно из тех блюд, которыми лучше всего наслаждаться наедине с собой.

Я всегда сочетал спагетти с чаем и незамысловатым салатом из листьев латука и огурцов. Заранее удостоверялся, что запасся тем и другим. Аккуратно расставлял все на столе и неспешно ел, заодно просматривая газету. Так шли мои дни от воскресенья до субботы, и каждый день был Днем Спагетти. А каждое воскресенье все начиналось с чистого листа — открывалась совершенно новая Неделя Спагетти.

Всякий раз, как я усаживался перед тарелкой спагетти — особенно после полудня в дождливую погоду, — у меня возникало четкое ощущение, что в мою дверь вот-вот кто-то постучит. Я так и видел перед собой гостя — но всякий раз другого. Иногда это были те, кого я в жизни не видел, а иногда — знакомые. Однажды это была девушка с тонкими лодыжками, с которой я встречался в школе, а в другой раз ко мне в гости собрался я сам, только прежний, сколько-то-там-летней давности. А как-то это был Уильям Холден (американский актер — Esquire) под ручку с Дженнифер Джонс (американская актриса — Esquire).

Правда, никто из вышеперечисленных так и не решился ко мне зайти. Они торчали у меня под дверью, как обрывки воспоминаний, а потом, так и не постучавшись, тихо исчезали.

Всю весну, все лето и всю осень я варил и варил спагетти, словно вымещая обиду. Как одинокая брошенная девушка кидает в камин старые любовные письма, так и я швырял в кастрюлю спагетти, охапку за охапкой.

Я собирал в пучок растоптанные тени времени, сооружал из них силуэт немецкой овчарки, бросал в сердито клокочущую воду и осыпал солью. А потом стоял над кастрюлей, вооруженный исполинскими китайскими палочками, пока таймер не издавал свой жалобный звон.

Со спагетти нельзя было спускать глаз. Повернись я спиной, они запросто могли бы перемахнуть через край кастрюли и раствориться в ночи.

Спагетти алла пармиджана.
Спагетти алла наполетана.
Спагетти аль карточчо.
Спагетти альо э ольо.
Спагетти алла карбонара.
Спагетти делла пина.

И, наконец, жалкие безымянные недоеденные спагетти, которые я бесцеремонно убирал в холодильник.

Рожденные в кипении, спутанные веревки спагетти уплывали вниз по реке, которой был 1971 год, и пропадали из виду.

Я скорблю по каждой из них — по всем спагеттинам 1971 года.

Когда в 15:20 зазвонил телефон, я валялся на циновке, глядя в потолок. Там, где я лежал, образовалась лужица зимнего солнечного света. Точно дохлая муха, безразлично лежал я под софитами декабря.

Вначале я не опознал звук — даже не понял, что это телефонный звонок. Скорее, он походил на воспоминание, застрявшее между слоями воздуха. Но постепенно звук становился отчетливее, конкретнее, пока звонящий телефон не сделался тем, чем был. Ошибки быть не может. Стопроцентный телефонный звонок в стопроцентно реальном воздухе. Не отрывая спину от циновки, я дотянулся до телефона и снял трубку.

На том конце провода была девушка, девушка столь расплывчатая, что к шестнадцати тридцати она запросто могла бы совсем исчезнуть. Бывшая подружка одного моего приятеля. Что-то свело их вместе, этого парня и эту расплывчатую девушку, а потом что-то развело. Вынужден признаться, что я — без особой на то охоты — сыграл некоторую роль в том, чтобы они когда-то сошлись.

— Мне очень неудобно тебя беспокоить, — сказала она, — но не знаешь ли ты, где он теперь?

Я посмотрел на телефон, скользнув взглядом по проводу, по всей его длине. Провод был, естественно, подключен к телефонному аппарату. Я выжал из себя уклончивый ответ. В голосе девушки слышалась угроза, и я сознавал: никак нельзя допустить, чтобы меня втравили в эту некрасивую историю.

— Никто мне не говорит, где он, — отчеканила она ледяным тоном. — Все прикидываются, будто не знают. Но я должна ему сказать кое-что важное, поэтому — ну пожалуйста — скажи мне, где он. Обещаю, о тебе я даже упоминать не буду. Где он?

— Честно, понятия не имею, — сказал я ей. — Я его давно уже не видел.

Мой голос звучал точно чужой. Я не солгал насчет того, что давно с ним не виделся, но кое в чем слукавил: у меня были его телефон и адрес. Когда я вру, с моим голосом всегда происходит что-то странное.

Девушка молчала.

Телефон превратился в глыбу льда.

— Я правда не знаю, — повторил я. — Он давным-давно уехал, даже слова мне не сказал.

Девушка захохотала:

— Да ладно! Разве у него ума хватит? Мы говорим о парне, который шагу ступить не может, не объявляя об этом на всю вселенную.

Она была права. Этот мой приятель действительно не отличался сообразительностью.

Но я не собирался сообщать ей, где он. Иначе немедленно начнет названивать он сам и выяснять со мной отношения. Мне надоело влипать в чужое дерьмо. Я уже вырыл на заднем дворе яму и похоронил в ней все, что следовало похоронить. И разрывать эту яму я никому не позволю.

— Прости, но это правда, — сказал я.

— Я тебе неприятна, правда? — внезапно спросила она.

Я не знал, что сказать. Никакой особенной неприязни я к ней не питал, потому что я ее, в сущности, не помнил. Нельзя же сказать, что человек производит на тебя плохое впечатление, если он вообще в твоей памяти не запечатлен.

— Прости, — повторил я. — Но я сейчас варю спагетти.

— Прости?

— Я сказал, что варю спагетти, — соврал я.

Я продолжил игру: налил воображаемой воды в воображаемую кастрюлю, зажег от воображаемой спички воображаемую горелку.

— И что с того? — спросила она.

Я высыпал в кипящую воду воображаемую соль, бережно опустил охапку воображаемых прутиков спагетти, поставил воображаемый поварской таймер на восемь минут.

— А то, что я не могу говорить. Иначе весь труд насмарку.

Она молчала.

— Мне очень неудобно, но спагетти — дело тонкое.

Девушка не подавала голоса. Телефонная трубка в моей руке снова начала оледеневать.

— Ты можешь мне перезвонить? — торопливо добавил я.

— Потому что ты сейчас должен следить за спагетти? — спросила она.

— Ну да.

— Ты их для кого-то готовишь или только для себя?

— Я съем их в одиночку, — сказал я.

Она надолго затаила дыхание, а затем медленно выдохнула:

— Тебя это, конечно, не касается, но у меня большие неприятности. Прямо не знаю, что делать.

— Очень жаль, что я не могу тебе помочь, — сказал я.

— Тут еще и в деньгах дело.

— Понимаю.

— Он мне остался должен, — сказала она. — Я дала ему денег взаймы. Зря я это сделала, но пришлось.

Я на минуту погрузился в молчание. Мои мысли перескочили на спагетти.

— Извини, — сказал я, — но у меня спагетти варятся, понимаешь…

Она невесело хихикнула.

— Прощай, — сказала она. — Передай привет твоим спагетти. Надеюсь, у них не будет проблем.

— Пока, — сказал я.

Когда я повесил трубку, оказалось, что круг света на полу сместился на несколько сантиметров. Я снова лег в эту лужу света и вновь уставился в потолок.

Грустное это дело, очень грустное — думать о спагетти, которые навечно погружены в кипяток, но никогда не сварятся.

Теперь я слегка раскаиваюсь, что так и не помог девушке. В конце концов, ее бывший друг был не самый приятный человек — ноль без палочки, корчивший из себя большого художника. А судя по ее голосу, у нее действительно были неприятности.

Иногда я гадаю, что сталось с этой девушкой. Обычно она вспоминается мне, когда передо мной стоит тарелка с горячими дымящимися спагетти. Быть может, она, повесив трубку, навеки исчезла в тех сумерках? И в этом отчасти виноват и я сам.

И все-таки, прошу вас, войдите в мое положение. В тот период я ни с кем не хотел сближаться. Потому-то я и варил спагетти, как проклятый, варил сам для себя. В той гигантской кастрюле, где запросто поместилась бы немецкая овчарка.

Представляете, как поразились бы итальянцы, узнав, что в 1971 году они экспортировали одиночество?

Харуки Мураками "Что такое джаз?" (история Билли Холлидей)/ Haruki Murakami about Billie Holiday

На такой прямой и точный, как отскок каучукового мяча от стены, вопрос ответить так же ловко у меня не получается. Тут двумя словами не обойдешься.

Текст печатается с сокращениями.
источник: Esquire №4 2005
Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

Это было давно. Очень давно. Лет тридцать назад. Задолго до того, как я начал писать романы. Да какое там — случилось это во времена, когда мне и в голову не могло прийти, что однажды я стану писателем. Представьте себе, так оно и было. У меня тогда был небольшой джаз-бар. Находился он на цокольном этаже дома неподалеку от южных ворот Кокубундзи. Бар был и правда маленький — площадью метров в пятьдесят, не больше. В дальнем углу стояло пианино, и по выходным у нас иногда играла живая музыка (позднее, когда бар пришлось продать, я оставил то пианино себе). Казалось бы, что еще нужно человеку в двадцать с небольшим лет для счастья, кроме как с утра до вечера слушать любимую музыку — разве от такого устанешь? Но, к сожалению, работа состояла не только из удовольствий. Чтобы открыть бар, мне пришлось влезть в долги, к тому же это был тяжелый физический труд, и я был вечно измотан. Так что, по правде сказать, я не был влюблен в то, чем занимался.

Кокубундзи находится неподалеку от Татикава — города, в котором в то время располагалась военная авиабаза американцев, и солдаты хоть и нечасто, но захаживали в мой бар. Среди них был один чернокожий, очень спокойный и уверенный в себе. Чаще всего он приходил не один, а вместе с подругой — японкой, хрупкой девушкой лет двадцати восьми. Не знаю, были ли они любовниками или просто друзьями, но между ними чувствовалась какая-то особенная, нежная близость. Я часто думал об этой паре. Сам я мало что знал о таких отношениях — когда что-то связывает и сближает людей из разных миров, — но со стороны то, что происходило между ними, казалось мне притягательным. В отличие от многих других пар, эти двое явно наслаждались легкостью общения, ничем не отягощенной. Они садились за стойку, заказывали выпивку и, болтая вполголоса о чем-то приятном, слушали джаз. Иногда он подзывал меня и просил: «Поставите Билли Холидей?» Я кивал и с удовольствием выполнял просьбу. Холидей — это всегда пожалуйста.

И вот однажды, слушая пластинку, он заплакал навзрыд. Было уже поздно, и других посетителей в баре почти не было. Не помню точно, был он в тот день один или с той девушкой, что часто приходила с ним. Я даже не уверен, была ли то пластинка Билли Холидей. Помню только, как он сидел на краю стойки, обхватив голову своими большими руками, и как содрогались его плечи. Он беззвучно рыдал. Я, понятное дело, старался не смотреть в ту сторону. Пристроился на другом конце стойки и занимался своими делами. Потом пластинка кончилась. Он встал, оставил деньги за выпивку, открыл дверь и вышел.

Кажется, больше я его не видел. Прошел целый год, и я уже стал забывать чернокожего солдата, когда снова увидел ту девушку, что часто приходила с ним. Она пришла в бар одна. Было уже поздно, и шел дождь. Бар пустовал, к нам тогда мало кто заглядывал. Она была в плаще. Я и сейчас ощущаю запах того дождя и ее плаща. Это было, кажется, осенью. В такие дождливые осенние вечера, когда в баре никого не было, я часто ставил «Сентябрь под дождем» Сары Воэн. Наверное, она и тогда играла. Вечер был как раз подходящий. Девушка села за стойку, посмотрела на меня и сказала: «Добрый вечер».

«Добрый вечер», — повторил я в ответ. Она заказала виски. Я налил и поставил стакан перед ней. И она стала рассказывать. Про того солдата. Про то, что он уже давно вернулся на родину. Про то, как он приходил в мой бар послушать Билли Холидей, когда особенно скучал по тем, кого оставил дома. И про то, что мой бар ему очень нравился. Она говорила так, что мне передалась ее тоска по тем временам. Ей было одиноко.

«Я получила от него письмо», — продолжала она. — Он написал, чтобы я пришла сюда вместо него и послушала ту пластинку». Она улыбнулась и посмотрела на меня так, будто от меня зависело что-то очень важное. Я подошел к полке с пластинками и, отыскав нужную, поставил ее на проигрыватель. Потом взял иглу (у меня тогда была Shure Type 3) и аккуратно опустил на поверхность. Долгоиграющая пластинка — удивительная вещь. Крутится снова и снова по одной траектории, точно человеческая жизнь, и делает это с такой грациозной легкостью, будто в жизни все просто. Так и кажется, что ей самой все происходящее доставляет огромное удовольствие. Тогда и представить было нельзя, что однажды долгоиграющие пластинки отстанут от времени. Хотя тогда многое казалось невозможным: вот и то, что я стану писателем или что постарею.

Когда запись кончилась, я снял иглу, убрал пластинку в чехол и поставил обратно на полку. Девушка допила остававшийся в стакане виски, поднялась и стала одеваться. Она делала все так вдумчиво, будто готовилась выйти не на улицу, а в какой-то чужой, незнакомый мир. Уже у выхода она сказала: «Спасибо вам за все». «Вам спасибо», — ответил я.

Нужно было сказать что-то еще, какие-то очень важные слова, но на ум ничего не шло. Сердце было переполнено, и нужно было обязательно поделиться всем, что в нем накопилось, но выразить свои чувства я не мог. Так жаль, что не вышло. В жизни часто так бывает. Прощаясь, люди расстаются навсегда. Их навеки разделяет невысказанное, самое главное.

Каждый раз, когда мне приходится слышать Билли Холидей сейчас, я вспоминаю того солдата. Думаю о том, как далеко он теперь. Он и тот вечер, когда в моем баре, сидя на другом конце барной стойки, беззвучно рыдал мужчина.

В его стакане медленно таял лед. Вспоминаю девушку, которая пришла потом послушать Билли Холидей вместо него, и то, как пах ее плащ. И то, как я, слишком еще молодой, слишком замкнутый и нерешительный, испугавшийся того, что может вырваться из души наружу, промолчал, не найдя нужных слов. Вспоминаю ту свою беспомощность.

Вот мой ответ на вопрос: «Что такое джаз?» Длинновато, конечно, но другого у меня нет. Только этот.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...