20 February 2013

Райнер Мария Рильке. Как занавес пусть распахнется местность.../ Rainer Maria Rilke, poems

Райнер Мария Рильке. Как занавес пусть распахнется местность...

С немецкого

Из «Новых стихотворений»

Исход блудного сына

Прочь от всего, что спутанно и смутно,
что в нас самих не нам принадлежит
и образ искажает так, как будто
на дне любого зеркала лежит.
Ото всего, что каждую минуту
шипы вонзает в нас, прочь уходить!

И стало быть,
оставить навсегда —
оглянешься, не видно за чертою —
то близкое, привычное, родное,
обычное, как хлеб или вода,
что было каждый Божий день с тобою,
а ныне исчезает без следа?

И все же уходить! Как письмена
ненужные, перечеркнуть окрестность
и прочь идти... Куда же? В неизвестность,
где чуждая и милая страна.
Как занавес пусть распахнется местность,
а что там будет: сад или стена,—
идти!

Но почему?

По безрассудству,
по зову, по желанию, по чувству,
что ведает лишь молодость одна!

Все это взять с собой и где попало
растратить, сам не зная почему,
чтоб умереть забытым, одному...

Вот это жизни истинной начало?

Детство*

День медлит, как река среди плотин.
Там, в школе, все угрюмо и зловеще,
и ты один, и страх в душе трепещет...
И вдруг скорей туда, где площадь плещет,
где улицы кипят, фонтаны хлещут
и мир с садовых видится куртин.
Идешь, дитя, среди его равнин,
а он переливается и блещет.
О дивная пора! Душа трепещет,
а ты один.

Как быстро мир менял свои личины:
мужчины, дети, женщины, мужчины,
и все так не похожи и пестры.
И чей-то дом и пес у конуры,
с надеждой рядом — ужас без причины.
О тайный груз тоски! О грусть! О грез глубины!
Глубины той поры.

Играть в саду, когда завечерело,
гнать обруч и ловить летящий мяч,
на взрослого наткнуться ошалело
и вырваться и уноситься вскачь —
а после красться в комнаты несмело:
глаза настороже и лоб горяч,
смятенье без причин и без предела.
О страх! О плач!

И любоваться всласть, как проплывает
кораблик твой по зеркалу пруда,
и вдруг забыть о нем, ведь отражает
другой кораблик сонная вода.
И рядом чей-то облик возникает.
Мгновенье — он растает навсегда.
О детство: все летит, все исчезает.
Зачем?
Куда?


Одиночество – туча дождевая.
По вечерам, над морем оживая,
вползает в небо, небо закрывая,
и тяжело над городом встает,
и рушится с сомкнувшихся высот.

И ливень льёт над улочкой унылой
в часы, когда ни солнца нет, ни света,
когда в одной постели опостылой
два тела дожидаются рассвета,
когда, поняв, что неизбежно это,
друг к другу, ненавидя, приникают…

И в реки одиночество стекает.

* «Детство» и «Одиночество» входят в «Книгу картин»

* * *

Как душу удержать мне, чтоб она,
с тобой расставшись, встречи не искала?
О если бы, забытая, одна,
она в дремучем сумраке лежала,
запрятанная мной в тайник такой,
куда б ничто твое не проникало!

Но как смычок, двух струн коснувшись вдруг,
из них единый исторгает звук,
так ты и я: всегда звучим мы вместе.
Кто трогает их, эти две струны?
И что за скрипка, где заключены такие песни?

Смерть поэта

Лежал с остановившимся лицом,
Был бледен, отрешен на возвышенье,
С тех пор как мир и мироощущенье
От чувств отторглись и смешенье
С днем безучастным стало их концом.

Кто с ним при жизни виделся — не знал,
Насколько все на свете с ним едино:
Ведь все поляны эти, и глубины,
И воды эти — он лицом вобрал.

О, лик его был всею этой далью,
К нему рвалась, тянулась эта даль,
И маска с метой смертного стыда
Так хрупко и открыто пропадала,
Как сердцевина сгнившего плода.

Из «Сонетов к Орфею»

* * *
Не ставьте камня. Только дайте розе
Его цветами каждый год ласкать.
Ведь он — Орфей. Его метаморфозы
Во всем и всюду. Незачем искать

Других имен. И тот же в каждом пенье
Орфей-певец. Он входит и идет.
Не чудо ль, если он и роз цветенье
На пару дней порой переживет?

Как вам уразуметь его уход?
Да он и сам страшится, исчезая.
Покуда слово в бытности растет –

Он сам исчез, и мы напрасно ищем.
Рук не натрудит лира, ускользая.
Он слух напряг в движенье наивысшем.
Перевел Д. Щедровицкий

* * *

И девушка была — бесплотный дух:
Она почти возникла в лирном пенье,
Был скрыт вуалью блеск ее весенний,
И стал постелью для нее мой слух.

Она спала во мне. Все было сном.
Деревья, что любил я, мчались мимо.
Луга и дали были ощутимы,
И сам я — изумлением несом.

Она зачаровала мир. И ты,
Поющий Боже, ей не дал стремленья
Проснуться... Спит она, глаза закрыв.

Где смерть ее? Найдешь ли ты мотив,
Пока тебя не изнурило пенье,—
Куда она падет из пустоты?

* * *

Нам что-то говорят цветы, плоды
Не только языком сезонов года:
Из тьмы взлетает пестрая природа,
И в этом блеске, может быть, труды

Тех мертвецов, что в почве обитают...
Что знаем мы о них? — Покоя нет
Для них в земле — их соки с давних лет
Суглинок новой силою питают.

И спросим мы теперь: легко ль им там?
И этот плод, что был взращен рабами,
Взметнется ль вверх на пользу господам,

Иль дремлют господа между корнями
И дарят нам меж темной силой суток
И сладким поцелуем — промежуток?..

* * *

Вот зверь, которого на свете нет...
Никто не знал его, но всякий рад
Припомнить его позу, поступь, взгляд
И робких глаз спокойный тусклый свет.

Но не было его... Любви порыв
Воздвиг его, не зримого никем...
В своем пространстве, замкнут и стыдлив,
Он поднимал главу и жил лишь тем,

Что был... Не ел зерна, не клял судьбу,
Надеждой жить он был преображен,
Став самым сильным из земных зверей.

И скоро вырос белый рог во лбу...
И к деве подошел он, отражен
И в серебристом зеркальце и в ней.

* * *

Жизненная сила анемона,
Мускул, раскрывающий цветок,
Чтоб излился в лоно с небосклона
Многозвучный утренний восток, —
Тихой расцветающей звездою
Пьет лучи в бесчисленных мирах,
Так земною счастлив полнотою,
Что закатный расставанья взмах

Не закроет чашечек смятенных,
Не замкнет листочки в укоризне —
О начало тысячи вселенных!

Мы сильней, мы знаем о свободе,
Но в какой из тысяч долгих жизней
Сможем так открыться мы природе?
Перевел Б. Скуратов

* * *

О, возжелай перемен, вдохновившись на пламя.
Ведь неподвластна тебе Вещь, в превращеньях кружа,
Дух Начертаний, который правит земными делами,
Любит изломы одни в смелости их чертежа.

Те, что недвижность избрали — застывшие веши,—
Им ли спокойно, когда стражник их — скрытый страх?
Твердому — жди — угрожает крушеньем Твердейший,
Близится молота гибельный взмах!

Кто родником зажурчал — того узнает Узнаванье,
И оно, восторгая, ему Творенье являет,
Чей источник — в конце, завершенье — в Начале начал.

Всякий счастливый простор — сын или внук расставанья,
В нем изумленно проходят они. И Дафна желает,
Лавром себя ощутив, чтобы ветер тебя превращал.
Перевел Д. Щедровицкий

источник: Новый мир, 1990-е

Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/; фото добавлены мною же
(за интерес к поэзии благодарю Sascha Hotimskij)
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...