11 September 2015

«Сиротливо и горько...»/ Venedikt Erofeev (1938-1990), part 3

Летопись жизни и творчества Венедикта Васильевича Ерофеева (1938-1990)

Источник: Журнал «Живая Арктика», 2005 год

Сканирование и проверка орфографии – Е. Кузьмина http://bookworm-e-library.blogspot.com/

См. предыдущую статью - часть 2

Часть 3. Годы 1980 - 1983

1980, 1 января – письмо сестре Тамаре Гущиной в Кировск.

1980, сентябрь–ноябрь – Ерофеев вместе с женой Галиной Носовой живут на даче в Абрамцево.

1980, 1 декабря – письмо Венедикта к сестре Тамаре Гущиной в Кировск.

1981, 7 апреля – смерть Натальи Кузьминичны Зимаковой – бывшей тещи Ерофеева.

1981, лето – почти безвыездно Ерофеев находится на абрамцевской даче.

1981, 17 августа – по просьбе сестер Венедикт с Галиной Носовой на две недели приезжают в Кировск. Они отвозят тяжелобольного брата Юрия в Мурманскую областную больницу. 29 августа возвращаются в Москву.

1981, 30 августа – Венедикт Ерофеев и Галина Носова отправляются на дачу в Абрамцево.

Из дневника Венедикта Ерофеева:

«30 авг. — Вчера был единственный день в Москве. С утра, разбудив Галину, допив вчерашние остатки, бултыхнувшись в ванну — еду на дачу, где не был с 11-го.
Покуда все хорошо: и цветущий горошек, и полуповаленные ограды, и «Имбирная», и приезд Еселевой. На берегу магазина у пруда втроем — уже сентябрит. От обилия имбирной быстро закосеваю.

31 авг. — По пробуждении обнаруживаю, что я один. После полудня появляется Г. Носова. Немного «Имбирной», немного ссор, целиком «Екатерина Измайлова».

1 сент. — Наконец, по случаю погоды, первая дальняя прогулка. Через библиотеку, где полтора месяца не был, — в сторону холмов 41-й дачи. «Имбирная» на поваленной березе под пленкой. Грибов ничтожно, и нет собирать охоты. За день и ночь — 4 «Имбирной». Рекордно.

2 сент. — Совершенно плохо, посылаю девку на последнюю мелочь и посуду купить последнюю «Имбирную». Весь день не подымаюсь с постели. Гадливость ко всему вечером переходит в безбрежную рвоту и длится всю ночь.

3 сент. — Еще плоше вчерашнего. Каждую минуту свою считаю последней. В 11 час. девка ускакивает в Москву за медикаментами. В 12 прерывается рвота. Наконец, вечером является Г. Носова, перепуганная, в сопровождении: Марголина и психиатра Мишеля. После всех процедур засыпаю.

4 сент. — Утром 2 рюмки коньяку и ожидаем заказанное на 12 ч. такси на столицу. Почти все со своим Чайковским перегружаем в такси, 35 руб. И Марголина с нами. Девки бегают за пивом, с каждым часом все лучше, чем внутри. Но читать еще невмоготу. Весь вечер тешусь телевидением.»

1981, 16 декабря – после срочной телеграммы Тамары Гущиной из Кировска Венедикт с женой Галиной и сестрой Ниной Фроловой, выезжают в Кировск.
Брат Юрий – при смерти. Перед отъездом Ерофеев звонит Ю. Руновой.
Она ревела всю ночь – ей снился Ерофеев в очень плохом состоянии.

1981, 25 декабря – Похороны Юрия Ерофеева. Венедикт с женой возвращаются в Москву.

1981-й год стал годом больших потерь: умер брат Юрий, умерла младшая мамина сестра Наталья. Через месяц после ее смерти умерла старшая сестра мамы – Дуняша. [Любимая тётка Венедикта Ерофеева – Авдотья Андреевна Карякина (1889, с. Елшанка – 1981, г. Сызрань)]

1981, 27–31 декабря – Венедикт живет на квартире у Юлии Руновой. Вместе с Верой (дочерью Юлии) они покупают и наряжают новогоднюю елку.

1981, конец года – в иерусалимском журнале опубликована статья Ирины Паперной и Бориса Гаспарова «Встань и иди», посвященная творчеству В. Ерофеева.

1982, январь – Ерофеев пишет небольшое эссе «Саша Черный и другие».
Впервые это небольшое произведение было опубликовано посмертно. (Сначала в «Независимой газете», 1991, № 9, потом в «Русской мысли», 1991, № 3879 , «Континенте», 1991, № 67 и в журнале «Театр», 1991, № 9).

1982, 2 марта — Ерофеев дарит своему давнему знакомому машинописный экземпляр «Москвы—Петушков» с надписью: «Анатолию Иванову от автора в знак устоявшейся приязни. Вен. Ероф. 2/III-82».

1982, конец июня — Ерофеев лечится от алкоголизма в одной из московских клиник. Галина Носова звонит Николаю Мельникову и говорит ему, что Венедикт очень хотел бы после больницы отправиться с ним в путешествие. Обещает дать на дорогу 200 руб. «А пить он не будет?» — спрашивает Николай. «Нет, нет, — заверяет Носова, — после такого лечения он не сможет...»

1982, 14 июля – день отъезда из Москвы в Котлас Венедикта Ерофеева, Николая Мельникова и еще двух участников плавания по северным рекам и озерам к Белому морю.

1982, 17 июля – Венедикт посылает из Великого Устюга письмо Юлии Руновой в Москву.

«7 утра.

Нашелся лоскут бумаги, чтобы тебе написать. Прошу извинения, что в канун отъезда и в день отъезда не позвонил и даже не пробовал звонить. Посуди сама. С моей, очень, разумеется, тонкой организацией, позвонить тебе было немыслимо. Две подслушивающие девки в исподнем и телефон, а дома и того поганее. Слева Щедрина, справа Ерофеева, а напротив сидит Тамара Васильевна.

Сейчас в Великом Устюге, на причале штопаем дыры в бортах своего кораблика. Завтра, в воскресенье утром отплываем к Северу. Трепещу перед Белым морем. Наше сверхутлое и крохотное судно не выдержит и легкого, пиратским языком выражаясь, бриза, т.е. умеренного шторма. Согревает сердце, что в числе спасательных средств надувной Еселихин матрац.
Гляжу на вещи и на предстоящее плаванье спокойно и ровно. Скорее просто, чем ровно. И вот уж, что совсем плохо — без крошечки энтузиазма. Не в пример моим коллегам, с которыми сталкиваюсь через четверть часа на причале крошечного порта.
Мы разбросаны по трем гостиницам и поэтому такие ранние утренние рандеву. Я не совсем понял по телефону уезжаешь ли ты вместе с сестрой в Среднюю Азию или на дачу?

Как бы то ни было, напиши мне совершенно коротко в Архангельск. До востребования. Мы будем там через неделю ровно и продержимся 2-3 дня. Меня твоя писулька поддержит в Белом море и дальше.

Кончилась синяя ручка, дальше пишу черной. Одна беда, — мне немного повредили ребро, гости, в канун отъезда. Но это уже по женской части и почти не заслуженно. Болит очень и в особенности при резких движениях, глубоких вдохах-выдохах. Ровно 20 лет меня не лупили. Мне не столько болезненно, сколько диковинно. Но это все вздор.
Сиротливо и горько. Не в радость мне ни один из 17 храмов Великого Устюга.
Свято блюду сухие законы за вычетом местного устюжского пива и за двое суток ни разу никому и ничему не улыбнулся. Но ни о чем дурном не думай.

Всякую минуту тебя помню и очень люблю. Я, по-моему, впервые в жизни так выражаюсь, никогда так не говорил ни с кем, ни письменно, ни устно...
Забыл твой почтовый индекс, но думаю, что письмо дойдет так.
В. Ер

1982, 18 июля — Ночь путешественники проводят в гостинице «Двина». Ерофеева мучает боль в подреберье. От В. Устюга до Котласа до Архангельска предстоит проплыть 685 км.
Венедикт замечает в своем дневнике, что на месте Сухоны он «не стал бы впадать в Северную Двину».
О Двине он пишет: «...масляниста, толста и самодовольна, помесь жены Генриха VIII Екатерины Арагонской с Екатериной Фурцевой».

1982, 19 июля — у Ерофеева по-прежнему боли в грудине. Он ищет больницу. Выстаивает очередь к травматологу, а затем на рентген, и, получив диагноз «трещина третьего ребра» занимает очередь за пивом.
Весь вечер проводит на берегу Сухоны, «пустоглазый, пустоглавый и неуверенный в завтрашнем отплытии».

1982, 21 июля — Рано утром спуск корабля на воду. «Золотой осенью» команда отмечает на Пушкарихе ровно неделю со времени отъезда из Москвы. Продолжение ремонтных работ. Отплывают за час до заката. На ночлег путешественники причаливают к пристани «Бобровниково». Костер, вино и полубелая ночь.

1982, 22 июля — весь день за штурвалом Венедикт. Мельников учит его пересекать волны от встречных кораблей. Вверх по Вычегде идут устрашающие волны, проваливают и швыряют. К вечеру суденышко попадает в Большую Северную Двину. Вниз по Двине придётся еще пройти: Котлас — Забелье — Щипицыно — Крутец — Нечаиха — Комарица — Федотовская — Канза — Троицкое — Телегово — Наволок — Красноборск — Дябрино. От мигающих бакенов к следующим мигающим. Трехцветные огни встречных кораблей. Далеко за полночь путешественники причаливают к крутому песчаному берегу маленького острова Лябля, напротив большой сигнальной мачты с красными огнями, в 15 км до Красноборска.

1982, 23 июля — отплытие с острова состоялось только в 4 часа дня. Красноборск в 40 км к северу от Котласа. До Архангельска остается 560 км. Весь вечер до почти полной тьмы за штурвалом Ерофеев. Слева, на крутом берегу, дер. Богоматерь. Дальше — Пермогорье, на самом откосе приземистая церковь невиданной формы. Под фиолетовыми облаками впереди — фиолетовая гладь.
В полночь Венедикт неохотно передает штурвал Мельникову. Последнее, что он видит перед спуском в каюту: «ослепительное зрелище — колоссальная драга с длинной вереницей огней» идет им навстречу.
Ерофеев записывает в дневнике: «Весь день 23-го прошел под знаком баркаролы Шуберта. Утром по транзистору. После ночлега — по фиолетовому штилю, а 24-го больше под знаком Северянинского:

Иногда, но это редко,
В соблазнительном вуале,
Карменситная брюнетка
Посетит мой уголок,
И качнет (но это редко),
Вы при качке не бывали,
И качнет мечты каюту,
Пол вздымает в потолок.

И его же: «И перевозчик беззаботный его за гривенник охотно чрез волны страшные везет».
И Баратынский: «Шуми, шуми...»
И Лермонтов: «Дуй, ветер, дуй...».

1982, 24 июля — в 7 утра путешественники проплывают Нижнюю Тойму. Двина делается все более широкой и бурной. У Карполья путешественников встречает настоящий шторм. Океаническая Двина с дождем и громадными валами хлещет в каюту. В 5 вечера Ерофеев становится за штурвал. Лодка идет по узкой системе протоков и перекатов, и в конце концов садится на мель. В ночь на 25-е Мельников решает прицепиться к плотовозу — для экономии топлива и весел. Кроме того, сломалась рукоятка мотора.

1982, 25 июля — воскресным утром все просыпаются от холода, ветра и дождя. Лодка пристает к берегу. Днем команда занята плетением сети и ремонтом мотора. Плавание продолжается только с 10 вечера.

1982, ночь на 26 июля — пока еще ничто не предвещает шторма. У руля — Николай Мельников. Около часа ночи начинаются прыжки утлого суденышка по волнам, а с полвторого ночи до 2-х — налетает настоящий шторм.
Все вверх дном в воде.
Крики: «Идем ко дну?» (Венедикт).
«Жаль, нет спасательных жилетов» (Николай).
Дождь льет как из ведра.
В 3-ем часу стихия стихает. С трудом путешественники причаливают к маленькой пристани «Липники» и часа 4 мокрые спят в каюте.

1982, 26 июля — после ночного шторма Ерофеев решает закончить свое путешествие на лодке. До Архангельска он собирается добираться на теплоходе.

Отправив телеграмму в Москву и попрощавшись со спутниками, Венедикт пешком идет из Двинского в Липники. На берегу Двины он бреется, моется и стирается. Спит в каюте липниковской пристани, едва не проспав теплоход «Олекма», который, на его счастье, опаздывает на 2 часа.

1982, 27 июля — в полдень Ерофеев сходит в Архангельске. На почтамте Венедикта ждут целых три письма: от Юлии Руновой, Яны Щедриной и Галины Носовой.

Из письма Руновой он узнает, что она, оказывается, целую неделю жила ожиданием его письма, «не обещанного, но ожидаемого»:
«Большое тебе спасибо за письмо, милый Венька! — пишет Юлия. — На душе стало радостнее и теплее! Мысленно всегда с тобой... В Москве без тебя пусто, и меняю ее на Среднюю Азию без малейшего сожаления... всегда твоя Ю.Р.»
Щедринское — тревожное: «...Очень жду. Наверное, все-таки люблю, потому что немыслимо скучаю и думаю».
И совсем короткое — от Носовой: «Дорогой мой Ерофеев! Считаю тебя своим, несмотря ни на какие превратности судьбы».

1982, 28 июля — весь день без копейки денег Ерофеев проводит в зале ожидания морского вокзала: «хлеб, вода с сиропом, — недостижимая роскошь... последние 15 коп. отдаю за вещи в камеру хранения», — записывает в дневник Ерофеев. Коротать время на лавке помогает томик Саши Черного.

В 5-м часу дня к пристани причаливает Мельников с двумя спутниками. Обед «из собачьей миски, собачьего варева» кажется Ерофееву необыкновенно вкусным. Он часто будет вспоминать этот беспрецедентный аппетит.

Вечером на почтамте Ерофеева ждет денежный перевод от Галины. Он едет на железнодорожный вокзал, покупает билет до Москвы и возвращается на речной вокзал попрощаться с экипажем. В 22.00 садится в почти пустой вагон. Угощает вином своих соседей, те его... В результате его новые друзья пропускают свою станцию. А через день Ерофеев благополучно доезжает до Москвы.

1982, октябрь — Ерофеев занимается на заочных курсах немецкого языка. Он часто звонит Юлии Руновой и сообщает ей, что за контрольную работу он в очередной раз получил «отлично».

1982, 13 ноября — Ерофеев пишет сестре Тамаре Гущиной в Кировск о своих книжных пристрастиях и домашних неурядицах:

«...Атмосфера в доме чуть разрядилась после 7-го ноября; до того речь шла уже о разводе и размене нашей квартиры на две однокомнатные по разным (как можно более удаленным) концам города. Я, как всегда, был невинен; виновно "бабьё" — не надо бояться этого вульгаризма. Все улеглось (только не знаю, надолго ли) самым пустячным образом: Яна по телеф. сказала мне, что не желает видеть меня и мою Ирину. Ирина заявила, что не терпит ни меня, ни Яну. Юля, предварительно излаяв Галину и Ольгу с Яной, ультимативно потребовала, чтоб не было моей ноги в ее доме и что ненавидит. Вмешавшиеся в это Лера Черных и Алла Воложанович (обе предмет давней ненависти Галины) спасовали перед непостижимостью ситуации и на время удалились.

Все были в сборе 24 октября (кроме Юли, п. что ожидали нашествия Валентины Зимаковой-Ероф.). Валентина с сыном так и не появилась, и слава Богу, они грозились разбросать всех Ольг, Ирин и Юль с балкона 13-го этажа.
Короче, день рождения обстоял вполне благочинно, и я намеренно почти ничего не пил, и (вот что удивительно), и Галина меня перехвалила: все последовали моему образцу, и все обошлось "без бурь, без громов и без молний" (Висс. Белинский). Я заведомо спровадил всех потенциальных экстремистов, налив им по рюмке водки и мысленно дав поджопника, а всех максималисток, поочередно с каждой кулуарно беседуя, заверил в своей любви и в их единственности.

Нина Васильевна [сестра] была в гостях накануне 24-го окт. и подарила томик моей любимицы Марины Цвет., я немножко посвятил ее в то, что делается дома.
Она, в отличие от хозяйки дома, восприняла это как сгусток смехотворных и запоздалых шалостей. Как бы это ни было, дело о разъездах и разводе вот уже 5 дней как глохнет. Благодарение Богу, сегодня первый день этого лета и этой осени, когда в доме ни одной бабенки. Можно сесть за переводы и пр. Между делом, могу похвалиться; за октябрьские контрольные работы, сочинения по немец и пр. получил опять "отлично". (За все сентябрьское — то же самое.)

К 20/XI мне надо сдать столько переводов, что я схватился за голову и отложил на время все эти атрибуты Беранже и Хафиза: девок и вино. Быть круглым отличником на 45-м году жизни немножечко нелепо, но все-таки чуть лучше, чем в этом же возрасте быть забулдыгой и блядунишкой. Хорошо еще, что сохранилась четкость памяти, въедливость в немецкие тексты и интерес ко всему земному и небесному, от Аристотеля до Фарабундо Марти.

Теперь другая помеха занятиям: по случаю кончины нашего президента мне на голову свалилась такая бездна добротной музыки, что я едва успеваю перебегать от радио к телевидению и обратно. Допустим, только что по радио закончилось мое любимое получасовое Andante из 4-й симфонии Брукнера, как слышишь: в той комнате, по телевизору, начали 8-ю сонату Бетховена; не успев ее дослушать, бежишь на кухню, п. что там без всякого предупреждения вступила самая скорбная и горемычная часть из 1-й сюиты Сибелиуса и т.д.

С Венедиктом-младшим усложнено. Хоть и установлена телеф. связь с его школой-интернатом, он без матери не отваживается выйти на свет божий, в т. числе в столицу, а мать пригласить в дом я не берусь: у нее прежняя остервенелость в отнош. Галины (даже больше, чем к двум "змеям-разлучницам", как она их называет: Юле Рун. и Лере Черн.). Посмотрим. Во всяком случае, ему там осталось недолго. В 20-х числах туда нагряну.
Пью меньше чем умеренно. Общая настроенность почти превосходная.
Пиши о себе и о Кольском, Т. В. Не пеняй на нашу эпистолярную ленивость. Все некогда. Жму руку, и не унывай.

В. Ерофеев
Р. S. Только что, 13/XI, узнал еще об одной смерти: мой приятель Петр Ионыч Якир, сын знаменитого командарма и отец вышеупомянутой Ирины Якир, скончался от цирроза печени. В среду с Галиной идем на похороны. Бог знает, что в этом году делается.
От Галины поклон.
И, в связи со всем этим, искреннейше желаю долголетия.
В. Ерофеев».

1983, 11-30 января — Ерофеев находится на лечении в подмосковном пансионате на берегу Пахры по поводу алкогольной интоксикации. В канун Старого Нового года он пишет письмо Юлии Руновой:

«Юлька!
Наконец-то решил написать тебе. В этом году еще ни дня не был в Москве за исключением одного торжества... Прихватив гостинцы, отъехал на 17-летие Венедикта Ерофеева. Никак не рассчитывал задержаться в Караваево на весь срок зимних каникул, предупредив на этот раз, чтобы не посылали туда из Москвы никаких курьеров и спасательных групп по сентябрьскому образцу. Так вот, первые январские дни прошли сравнительно воздержанно. Мы с сыном по мере сил держались в отдалении от всех других и позиционировались. Все благое в ночь с пятое на шестое полетело к свиньям собачим. Меня облепили караваевские ханыги, учителя зимаковские с Зимачихой во главе, совершенно пьяные, праздные и дремучие. И ночь на шестое кончилась только в ночь на 11-е. В этот день возвращался автобусом "Караваево-Петушки", вцепившись в печень.
По выезде в Москву застал уже бабий консилиум. Потом серия звонков к знакомым медикам, и к вечеру того же 11-го, в такси был уже в 45 км от Москвы на берегу Пахры.
Это полубольница, полусанаторий и я в нем уже 10-й день. Там оказался знакомый моих знакомых, потому в радушии и добродушии недостатка не было. И уже почти здоров. В валенках по пять часов в сутки хожу по окрестным лесам. Чередой слетает сон, чередой находит голод...
За время зимних каникул у наследника съел два моченых яблока и три огурца. Горемычные дни за 11, 12 и 13-го миновали. Грустно и весело.
Помню о тебе постоянно, но позвонить нет охоты. Позвонить очень просто через "восьмерку", но телефон в столовой, где постоянно масса ушлого народа, а я этого не выношу. Лучше — мое короткое письмо.
Летом я разживусь, но сюда загляну, не в качестве пациента, конечно. Живописней я не видывал в Подмосковье ничего, включая Тарусу.
С вечера пятницы до утра понедельника будет автобусный выезд домой, но я пользоваться им не стану, пожалуй. 1 февраля выписываюсь совсем...
Все январские контрольные работы (переводы с немецкого) я отослал в срок...
В. Ер.»

1983, 6 марта — в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк) опубликована статья Л. Кунина о Венедикте Ерофееве.

1983, лето — Венедикт на машине вместе со Славой Леном совершают путешествие из Москвы в Петербург. Останавливаясь на каждой радищевской станции, пили — за Радищева, за Пушкина, за декабристов, за разбуженного Герцена и беспробудно пьющего Николая Кибальчича.
В Питере к москвичам подключились друзья-поэты и друзья-художники: Буковский, Шишкин, Ширали, Шварц, Игнатова, Куприянов и мн. др., но через неделю праздник кончился крахом: в белой горячке Ерофеева доставляют в Москву, а затем, не без участия Галины Носовой, он был помещен в 31-е отделение психиатрической больницы им. П.П. Кащенко.

Из дневника В. Ерофеева:

«Последний день. И день "водворения". Тошноты с утра...
Обещанное 31-е отделение...
...Первое утро в реанимационном отделении Кащенко. Благодарение Богу, дежурит Наталия Викторовна. И выдают одежку, и капельница очень умеренная...
Наталья Викторовна говорит мне: "...Все дурноты 1-го дня сглажены".
Почему, непонятно, первый диагноз в приемном покое: "острый алкогольный галлюциноз". Говорю Наталье Викторовне: “Смешно же. Надо иметь хоть одну пустяшную галлюцинацию, чтоб иметь...”
[В] 84-м отделении, художник спрашивает: а чего мне здесь изобразить: Джину Лоллобрижиду или план эвакуации из помещения?»

Из воспоминаний Игоря Авдиева (на фото справа - кадр из док. фильма Павла Павликовского о В. Ерофееве):

«Веничка впервые в сумасшедший дом попал на совершенно дрожащих ногах, потому что нормальный человек, по-моему, всегда, с некоторой трусливостью, вступает в сумасшедший дом. Хотя первый опыт у него уже был, когда Ольгу Седакову [см. о ней в статье] посещал в 1967 году.

Второй раз Ерофеев появился в сумасшедшем доме, когда уже я попал туда, в 69-м. Т.е., мы все потихонечку попадали в эти шестые палаты, но по-разному. Боря Сорокин попал всего на 2 недели (ему грозил срок за горьковское дело), и его буквально, спас врач — Гиндис, который сейчас в Израиле живет.

И теперь [летом 1983] Венедикт очень тяжело переживал это принудительное лечение. Нужно было обладать огромным запасом жизнелюбия, чтобы после такого шока найти в себе кураж написать пьесу "Вальпургиева ночь, или Шаги командора". Воистину, "я яды пил, они мне помогали".
Или: "Доктор: ...мы с недавнего времени приступили к госпитализации даже тех, у кого на поверхностный взгляд — нет в наличии ни одного симптома психического расстройства. Но ведь мы не должны забывать о способностях этих больных к непроизвольной или хорошо обдуманной диссимуляции. Это люди, как правило, до конца своей жизни не совершают ни одного антисоциального поступка, ни одного преступного деяния, ни даже малейшего намека на нервную неуравновешенность. Но вот именно этим-то они и опасны и должны подлежать лечению. Хотя бы по причине их внутренней несклонности к социальной адаптации..." (Трагедия "Вальпургиева ночь".., 1 акт).

Помню, как мы с Вадей Тихоновым навестили Веничку в психушке. Нас долго не хотели пускать. И вот, наконец, мы прошли в общую комнату. Достаем передачу, трехлитровую банку компота. Веня сразу кривится: "Компот? Вы бы шкалик мне маленький притащили". А мы: "Ты больной, тебе нужен компот". Отрываем банку, разливаем этот компот по кружкам. Причем, больные вокруг сидят, телевизор смотрят. И эта самая сестра Тамарочка, потом воспетая, тоже сидит здесь. А Ерофеев пригубил, и от неожиданности сморщился даже, — ведь это была превосходная перцовка. И Вадя шепчет ему: "Дурак, ну перестань так морщиться. Ты что. Сейчас поймут и отнимут". "Но вы хоть предупредили", — говорит уже подобревший Веня. А Вадя: "Уж нельзя, Бен, и сюрприза тебе сделать"».

1983, 4 декабря — Венедикт звонит Юлии Руновой и поздравляет ее с «очередной исторической датой», прошло 24 года со дня их первого разговора в общежитии орехово-зуевского пединститута.

Продолжение - часть 4
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...